Или я верила, что существую, только когда смотрелась в зеркало?

И еще, когда рядом был Валерка.

Я слышала, как он закрыл замок Дверь всхлипнула. Стало тихо.

Быть может, не нужно было курить и следовало принести ему рюмку коньяка? Да мне и нетрудно было сделать то и другое. Но я знала: стоит раз принять его диктат, завтра я уже и сама не поверю, что имею законное право курить в собственной постели, и начну услужливо скакать вокруг любимого с тряпками и подносами.

То, что они хором величали моим упрямством, было только унизительной самозащитой. Страхом, что, уступив, я буду подавлена окончательно, окончательно превращусь в ничто!

Но то же самое сказала вчера Танька про Валеру: Он боится, что, уступив тебе хоть на пядь, тут же окажется порабощенным. Боится потерять себя…

Если так, мы сходны лишь в одном. Оба мечтаем, чтобы другой был исключительно отражением, с готовностью повторяющим наши слова и движения, истины и законы. Как в сказке Пушкина, где царица заглядывала в зеркало, чтобы услышать озвучку собственного резюме: «Ты на свете всех милее, всех румяней и белее…» И с ненавистью швыряла зеркальце под лавку, когда оно начинало расхваливать другую царевну.

Я вспомнила пророчество Карамазовой и ее упрек: Вам понравилось? Любите самоутверждаться за счет других?

Будь ты чуть более успешной и менее закомплексованной, ты бы стала такой, как он. Ты бы соблазняла мужчин только для того, чтобы помучить их… — эхом отозвалась Танька.

Но их выводы были столь ошибочны, что меня даже не могла задеть их нелицеприятность. Вся навороченная теория отражения объяснялась легко и просто. Когда Валера со мной, я верю: я не ничтожество — ведь у меня есть мужчина, красивый, престижный, с перспективной работой. Он мой единственный повод для гордости, единственный гарант самоценности, мое самоощущение. Мое отражение в зеркале мира.

Но проблема в том, что он — не я. И каждый раз, когда я поступаюсь хоть в чем-то, мне чудится: мое и без того сомнительное «Я» кренится, как Пизанская башня. Я злюсь на себя за измену, дергаюсь, чувствую дискомфорт. И он тоже бесится, оттого что я — не он.

Он ушел.

И я снова услышала размеренное дыхание своего одиночества.

«Одиночество, — сказала я себе, — это не когда ты один ночью. Это когда ночью ты не способен быть один».

Время приближалось к двенадцати. Я выбралась из постели, пошла на кухню, бестолково запихнула в себя что-то всухомятку. Полила кактус. Надо ложиться спать.

Разгромленная спальня вызывала отвращение. Я перестелила постель. Разделась.

«Может, он еще вернется!» — тоскливо ныла надежда.

«Конечно вернется. Сейчас я верну его!» — убежденно сказала себе я.

Схватив листок бумаги и склонившись над столом, я поспешно нацарапала на нем слова заклинания и начала переписывать его наоборот: «Я — отэ… оби ьворк юом…» Можно сломать язык. Но ничего, прочитаю по бумажке.

Подойдя к трюмо, я положила листок на тумбу. Двадцать три пятьдесят одна. Еще девять минут. Я состроила рожу, надула щеки, сцепила губы и… развеселилась.

Похоже, я заигрываю сама с собой!

И все же как неустанно интересно это лицо, только потому, что это — твое лицо. Твое! Пусть даже некрасивое. Слишком бледное. Большеглазое. Худенькое тельце, маленькая грудь. Неужели Валера любит это?

Это я?

Странно устроено зеркало — когда мы глядимся в него, то, говоря «Я», имеем в виду не себя, а свое отражение.

Я повертела головой, стараясь поглубже разглядеть свою комнату за стеклом. Она была такой же реальной, как и за спиной. С детства меня преследовало навязчивое ощущение ее реальности, мысль, что, извернувшись похитрее, можно войти туда, в Зазеркалье, и… ну, к примеру, переставить вещи.

Я в зеркале улыбнулась своим мыслям. Я возле зеркала прикоснулась губами к своим губам. Почему я не чувствую их? Холодное, безвкусное стекло. Я всосалась в него сильнее — зубы стукнули о твердую поверхность.

Как интересно, наверное, было бы поцеловать свои собственные губы?

Я нарциссистка?

Нет. Все нарциссы самодостаточны. А я, после ухода Валеры, ощущаю себя скомканной и брезгливо брошенной в угол нелепицей.

Ощущала, пока не подошла к трюмо…

Пора!

Я приложила ладони к зеркалу, словно предъявляя два неопровержимых документа, и, протарабанив наизусть первую часть заклятия, наклонила голову и, стараясь не сильно запинаться, стала читать неудобоваримый тарабарский текст.

«Я — отэ ыт, оби…

Стоны напольных часов с боем, доносившиеся из гостиной, сбивали с ритма.

…ьворк юом ьтип, ьтолп юом…

Обилие мягких знаков в начале слова сводило меня с ума!

…ьтсе идирп, йеом иворк то…

Это невозможно произнести!

…ьворк, йеом итолп то ьтолп.

Все. Часы затихли. Я подняла глаза.

Какой облом!

В зеркале не было никого — только я сама.

«Я сама» — так называлась женская передача с феминистским уклоном.

Я сама! Какое невыносимое словосочетание! Оно звучало как приговор, как оскорбление, как…