Юлик! Это имя нежило мой язык пьянящим холодом ментола. Мой рот был забит именем Юлика, как леденцами. Оно было постоянно готово сорваться с моих губ — я называла Юликом всех: Мику, маму, подругу Машу. Кинопленка моих дней состояла из сплошных крупных планов Юлика и стоп-кадров его улыбки. Я не могла думать ни о ком другом. Я не хотела думать вообще.

«Мыслить — значит страдать», — сказал Стендаль. И он был прав, трижды прав, этот классик с моей книжной полки.

Ибо, задумавшись хоть на секунду, я понимала печальную истину — мы никогда не будем вместе! Потому что в этом мире существует два Юлия.

Мой — открытый, наивный, по-мальчишески щедрый, трогательный и светлый, до радостной рези в глазах.

Этот Юлик лазил со мной по киевским холмам и, катаясь по траве, смеялся от щенячьего восторга: «Оказывается, счастье — это ужасно простая штука, да, Женька?» Этот Юлик зачитывался Достоевским и, не задумываясь, дал три тысячи долларов своему заму, чтобы тот мог сделать срочную операцию сестре. Он отправился служить в армию, несмотря на визги родителей, намеревавшихся отмазать его от долга Родине. И, прокручивая со мной старые советские киношки, плакал в конце фильма «Офицеры» и, хлюпая носом, жаловался мне, что мир стал слишком черствым и циничным, в нем не ценят ничего, кроме статуса и денег, а его бизнес приносит только деньги и статус: «Понимаешь, от того, что я делаю, ни одному человеку не стало лучше. А я ведь не хлюпик, не интеллигент в очках, я бы мог, наверное, что-то изменить! Понимаешь, Женьшень!»

Этот, мой, Юлик мог быть счастливым в моей квартире с запачканным краской рукомойником, кистями и зубными щетками, стоявшими в одном стакане, со специями и красками, стоявшими на одной кухонной полке, с эскизами, зарисовками, наметками, развешанными по стенам и усыпавшими листопадом пол квартиры, — мог жить с такой женщиной, как я.

Но существовал и второй Юлий — чужой и не менее реальный.

Он был жаден до жизни и хотел получить от нее все удовольствия, не пренебрегая ни одним. Он коллекционировал атрибуты дороговизны и престижа — жену, квартиру в центре, золотые запонки, отдых на островах и приблатненных друзей — с азартом игрока, собирающего козыри во время партии в «дурака». С их помощью он намеревался выиграть у судьбы все. Но средство постепенно превращалось в цель, сводилось в его уме лишь к тщательному соблюдению социальных ритуалов.

Я по-прежнему бывала у него дома и общалась с Милой, не мучаясь ни малейшими угрызениями совести по этому поводу. Мужчина, с которым она жила, никогда не изменял ей со мной. Этого мужчину я даже толком не знала и не хотела знать, ограничиваясь лишь поверхностным знакомством.

Ее Юлик разъезжал на подержанном, но ярко-желтом «ягуаре», ходил на все пафосные тусовки и с еще большим пафосом рассказывал о своих походах туда. Ее Юлик носил часы за девять тысяч долларов и менял мобильный каждый месяц, как только в магазинах появлялась более дорогая и козырная модель. Для ее Юлика домработница Тося стирала и крахмалила, под неусыпным контролем Милы, его белые рубашки. Ее Юлик любил фотографировать красавицу жену голой и с гордостью демонстрировал (мне!) эти фотографии. А когда ее пухлогубое лицо зарисовалось на обложке журнала «Натали», с ходу купил Миле пять новых платьев от-кутюр и весь месяц таскал ее за собой, как дети таскают любимую игрушку, похваляясь, какая она модная и крутая.

И этот Юлик мог быть счастлив только с такой девушкой, как она!

Я не осуждала его, когда он начинал с апломбом пересказывать светские сплетни или хвастаться новыми приобретениями, попутно опуская всех знакомых, не способных позволить себе такую цацку. Просто в тот момент он становился скучным и пустым. Бесцветным, словно некто невидимый выключал в нем электричество. И я терпеливо ждала, когда на этом чужом лице импортного манекена снова проступят черты моего Юлика.

Выговорившись, он какое-то время смотрел на меня невидяще, не узнавая, не понимая, почему не звучат привычные уху аплодисменты. Потом его губы оживали, улыбка становилась теплой и мягкой, в глазах всплывала нежность… еще секунда, щелчок, и свет включался вновь, и Юлик опять становился моим — золотым, легким и свободным, как веселый солнечный зайчик Солнечным мальчиком, любящим и родным!

Я знала: Юлик любит меня. Любит, потому что он, мой пижонистый мальчик-воображала, скрупулезно окружавший себя, короля, вышколенными «пешками» официантов, сотрудников и слуг, Юлик, который, несмотря на свои сумасшедшие выходки, свято соблюдал все понты красивой жизни, шел пешком среди ночи в грязный ночной генделык покупать мне шоколадку только потому, что среди ночи мне до смерти захотелось сладкого. А когда я пожаловалась ему, что в годы максималистской юности выбросила на помойку все журналы «Юного художника», о чем жалею до сих пор, он — никогда не снисходивший до тусни с народом — лично обошел всю Петровку и блошиный рынок и таки купил мне подшивку за несколько лет.

Да, сейчас он любил меня. И любил во мне свое солнечное, беззаботное, бессребреное — мальчишеское «Я». Но любовь не меняет людей. Она проходит, а люди остаются прежними. Любовь проходит, как проходит лето, а дома стоят там же, где стояли, и деревья растут на прежнем месте, и все так же ходят трамваи и троллейбусы. Только небо серое, и ветви черные, и холод пронизывает тебя насквозь. Да, будет новое лето — новая любовь. Но уже не со мной. А нашу невозможно удержать — вечное лето бывает только в Африке.

Так зачем думать об этом? Через месяц я уеду к Сереже и, скорее всего, выйду за него замуж. Юлик женится на Миле. Лето пройдет, и все пойдет своим чередом.

Но чем бы он ни закончился, наш роман, я буду вечно благодарить Бога за то, что он был в моей жизни. Потому что никогда в своей жизни я не была, да и не буду, наверное, так ослепительно, так невероятно счастлива!

Простыни уже угорели. Высокоградусное лето фанатично вылизывало их горячим широким языком, не оставляя ни пятнышка прохлады. Флегматичный шелк напоминал измятую, покрытую жирными пятнами фольгу, в которую заворачивают курицу, предварительно уморив ее в духовке. На потолке трепетала паучья сеть.