— Маша, иди сюда, — позвал Шурик Его голос был официальным.

Я выбежала из спальни и наткнулась на Линду, сонную, заторможенную, одетую в белый махровый халат. Ее жених стоял рядом.

— Чего ты такая взъерошенная? — спросила она слабо. — Тоже дуешься, что я ужин не сделала? Простите, дорогие, но сегодня вам придется питаться консервами. Как заснула после обеда, так до вечера и проспала. Вот Шурка разбудил. А вы на пляже были?

— Да, — невинно согласился Шурик. — Нас на море гроза застукала. Неудивительно, что ты так долго спала, — в дождь всегда сон крепкий.

— Нет, — покачала головой Линда. — Мне что-то нехорошо. Я, наверно, сейчас опять лягу. Там в холодильнике овощи, икра — с голоду не умрете.

— Да уж состряпаем что-нибудь, — отозвался предатель. — Да, Маша?

Предательница безвольно кивнула.

— И еще, Шурик, не дуйся, пожалуйста, но ты сегодня в дядиной спальне переночуешь, хорошо?

Ее ясный голос звучал устало. Глаза глядели на нас затуманенно и равнодушно. Линда не бравировала, не позировала, не лгала — реально не догадывалась ни о чем. И, похоже, правда чувствовала себя неважно.

— Хорошо, — сухо согласился Шурик.

А я поняла, что у меня уже не хватит сил уехать сегодня.

Я ограничилась тем, что заперла изнутри дверь своей спальни, напрочь позабыв про открытое настежь окно, и вспомнила о нем лишь тогда, когда было уже поздно…

А затем всю ночь стискивала зубы, чтобы мои стоны не были слышны за стеной.

Утром выяснилось: у Линды жар. Шурик отвез ее в Севастополь и с помощью дяди устроил в какую-то частную лечебницу. Врачи сказали: больная пробудет там не меньше недели. Острая инфекция, лучше не рисковать! И, оставив в больнице, мы словно бы забыли ее там. Не сговариваясь, стали вспоминать Линду лишь как нашего больного товарища, которого нужно регулярно проведывать: носить ему в палату фрукты и цветы.

И жалость к ней, приправленная неунывающими муками совести, была последним чувством, которое я смогла трезво осознать. Дальше мы оба жили без дум в голове, зная: наше счастье будет длиться до первой здравой мысли о будущем. Мы напоминали двух изголодавшихся зверей, которых ненадолго пустили к вожделенной миске с едой, и они, остервенело, давясь, запихивают в рот пищу, понимая — больше такой возможности не будет. И оттого, сколько они съедят сейчас, зависит, как скоро они умрут с голоду завтра.

Мы купались в шторм, плавали под водой, устраивали заплывы наперегонки. Я научилась грести кролем и стрелять из морского ружья. Мы облазили все прибрежные скалы. Мы радостно возились с Семкой, повсюду таская его за собой. Мы плавали на яхте, которую одолжил Шурику сосед — дядин друг. Смеясь, мы поднимали на ней черный пиратский флаг, сделанный из моей старой майки, и однажды далеко-далеко от берега поймали унесенную морем надувную акулу с голубыми глазами. Мы ездили в Херсонес и бродили по разрушенному театру, между древних греческих колонн и современных кафешек. Мы ужасно напились там и, усевшись на асфальт прямо посреди центральной аллеи, вдохновенно и сбивчиво рассказали друг другу историю всей нашей прошлой жизни. Люди испуганно обходили нас стороной… Мы загорели до черноты, объедались мидиями и рыбой, запивая их красным крымским шампанским. Мы устраивали себе пионерские барбекю — пекли картошку и жарили на костре наколотые на веточки мясо и хлеб. А потом, сидя ночью у огня, пели хором нашу «Бригантину».

А еще отчаянно любили друг друга, часами, ночами, неустанно, безостановочно, на пляже, в море, на палубе, в горах, в спальне. И, как это ни ужасно, были совершенно, абсолютно, идеально счастливы!

Август догорал, но здесь, на Феоленте, казалось, что лето вечно и счастье может быть вечным…

А все рухнуло в одно мгновение.

Рано утром Шурик решил мотнуться на севастопольский базар, пополнить наши запасы съестного и спиртного. Я еще спала и вскользь поцеловала его, не открывая глаз, не зная, что больше не увижу своего любимого. Того, кто вернулся ко мне, я не знала. Он вбежал в комнату, схватил меня за плечи и затряс с бессердечным неистовством морского шторма.

— Зачем ты это сделала? Зачем?

Я молча хлопала глазами, как бестолковая кукла.

— Сука, ты… Ты во всем виновата! — завывал Шурик.

Таким разгневанным, страшным он не был еще никогда. Сейчас этот человек казался действительно опасным, неукротимым, способным на все…

— Зачем тебе это понадобилось? А я, придурок, повелся!

Я испугалась. Он болтал меня изо всех сил, его пальцы больно сжимали плечи. Голова закружилась. И я закричала:

— Я ничего не делала! Пусти!