Немного освоив японский — и практически закончив со школьной программой для Архивов — я попросил Куросакуру потренировать меня с оружием. Дварфийская школа боя, полагающаяся на крепкие тяжёлые доспехи и отличную координацию действий для компенсации лага реакции, мне подходила мало, а вот араманди имеют очень близкие к человеку ТТХ [13] , так сказать, и у них наверняка можно чему-нибудь научиться. Опять же, регулярные спарринги способствуют взаимопониманию, особенно в культурах, высоко ценящих индивидуальное боевое мастерство, и с гиподинамией бороться тоже надо, да и вообще как-то я себя чувствовал некомфортно с тех самых пор, как Вильгельмина прокомментировала мои самые первые тренировки. Погоняв меня с разными железками из местного арсенала, Куросакура выбор шеста одобрила (только посоветовала заменить его на копьё), но предупредила, что учиться придётся долго. Положа руку на сердце, я и сам это понимал, хотя надежда на какие-нибудь попаданческие чудеса теплилась до последнего момента.

К середине четвёртого сезона я уже вполне уверенно понимал Куросакуру и мог озвучить даже довольно сложные мысли. С письмом ситуация была похуже — читал я медленно, а писал как курица лапой, хотя чертежи для хранителей рисовал куда аккуратнее, чем дома — но потихоньку прогрессировала. В Архивах мы уже заканчивали с моим высшим образованием. Фактически, я не смог поделиться с дварфами ничем принципиально новым, кроме методологии, но они, со своеобычной тщательностью, всё равно записали и сверили всё до последней буквы. Некоторые изыски высшей математики и квантовой физики оказались для них внове, но их практическая ценность была близка к нулю. Электричество, на которое я возлагал определённые надежды, они знали, но не использовали — магия была эффективнее. Мой рассказ про гидроэлектростанции, электрические приборы и вообще электрическую инфраструктуру в целом их заинтересовал с точки зрения утилизации «дармовой» энергии, но не настолько, чтобы вносить изменения в текущие планы клановых исследований.

Пожалуй, наибольших результатов в «прогрессорстве» я добился со жрецом во время нашей с Вильгельминой свадьбы: после того случая он тщательно проверил всех молодых другр на алтаре, чтобы выявить их предпочтения, сверился с планами Совета на ближайшие годы по нужным специалистам, и развернул методичную работу по синхронизации одного с другим, убеждая не вполне определившихся сосредоточить усилия на нужном клану направлении и прямо-таки выдавив из Совета довольно широкие допуски по итоговым цифрам, напирая на повышение эффективности при работе по профилю. Что меня поразило до глубины души — найдя молодую девушку, у которой особенно ярко и отчётливо проступил анх, он стал целенаправленно готовить её себе на смену, прямо сказав всем жрецам о намерении как можно быстрее довести её до высшего посвящения и остаться при ней помощником ровно до тех пор, пока ей это будет нужно, и посоветовал им последовать его примеру — а они согласились! Сам верховный собирался, окончательно сложив с себя полномочия, перейти в Архивы, чтобы написать мемуары и подробную инструкцию для потомков, как не упустить очередное откровение.

Четвёртая декада четвёртого сезона порадовала холодами и снегопадом — несмотря на сравнительно низкую широту и южный склон, сказалась немаленькая высота над уровнем моря. Дварфы методично проверяли и заделывали все щели в борьбе за тепло — на мой взгляд совершенно избыточной, но в чужой монастырь со своим уставом не ходят. На мой шуточный вопрос про «ши унд шлитшу» [14] Вильгельмина сильно удивилась и я потратил весь вечер на рассказы о зимних забавах на родине, начав с упомянутых коньков и лыж, пройдясь по снежным крепостям и снеговикам, и закончив нырянием в сугроб после бани. Коньки понимания не встретили — в горах не особо много мест, где можно залить нормальный каток, замёрзшие же пруды не вызывали доверия даже у меня, что уж говорить о дварфах с их тремя центнерами среднего веса. А вот лыжи интерес вызвали — как более скоростная альтернатива снегоступам, которыми дварфы пользовались, изредка выбираясь из родных пещер зимой. Ныряние в сугроб даже попробовать не получилось: баня, как мощный источник тепла, находилась в глубине скал, и бежать полчаса голышом через половину территории к ближайшему выходу никто не разрешит, да и смысл теряется. Хотя пробный маленький бассейн с холодной водой на следующий год запланировали.

К концу пятой декады температура установилась на уровне примерно минус десяти, ночью опускаясь аж до пятнадцати-восемнадцати градусов мороза, и мой ностальгический энтузиазм (вот у нас тоже такая погода зимой, прямо как домой попал) заставил Вильгельмину пояснить, почему дварфы с такой тщательностью заделывали все щели. Гораздо выше в горах, там, где снег не тает никогда, обитают разные неприятные твари, многие из которых магические, ибо питаться там почти нечем, и в сильные морозы они спускаются ниже — магия магией, а тёплое живое мясо вызывает у них куда больший аппетит. Предыдущая зима была по здешним меркам тёплой, а вот три зимы до неё — очень холодными, и клан понёс большие потери. Потому-то и были накоплены большие запасы провианта — чтобы беременным и кормящим женщинам не пришлось слишком отвлекаться на сельское хозяйство. Настолько… сильно плановый подход к регулированию рождаемости меня изрядно покоробил, но его практичность и эффективность отрицать было просто глупо, а раз местных всё устраивает — кто я такой, чтобы чинить то, что не сломалось? Изначально наличие довольно большого количества малышей и беременных я счёл просто местной традицией, компенсирующей высокую детскую смертность, характерную для средневекового образа жизни — некоторые штампы ну очень трудно изжить — теперь же узнал истинное положение дел и задумался. Ага, о словах Вильгельмины про применимость боевых навыков. Я вообще человек мирный… но теперь ощутил новое и непривычное желание защитить своих… ну, не соплеменников, но родственников — пусть и «всего лишь» по жене.

Закончив с программой института, я предложил описать основные моменты жизни в моём мире, наиболее интересные прямо сейчас, прозрачно намекая на опасность весьма вероятного нападения. После пары часов динамичного диалога выделились два наиболее актуальных направления: сверхлёгкая авиация для разведки (мотодельтапланы, как наиболее простые в изготовлении, с перспективой небольших самолётов и планеров) и автоматическое оружие. Как я уже упоминал, устройство автомата Калашникова я знаю очень поверхностно, но вот принцип действия вполне представляю (было бы что представлять!), и создать нечто аналогичное дварфам вполне по силам — даже со всеми необходимыми технологическими цепочками (патроны, метательные вещества и что там ещё понадобится). Для «разогрева» перед действительно сложной разработкой я набросал куда более простые схемы многозарядной пневматики и местные мастера, быстро в них разобравшись, указали несколько мест, где можно использовать рунную магию для увеличения мощности, скорострельности и боезапаса. Что же касается дельтапланов и авиации вообще — кто из нас не мечтал в детстве стать пилотом? Я даже ходил в авиамодельный кружок в школе, а в институте — в дельта-клуб, и теперь, благодаря Вильгельмине, вспомнил и старательно воспроизвёл все изученные некогда чертежи. Понятно, что ни двигателя внутреннего сгорания, ни топлива для него у дварфов не было, но с помощью всё тех же рун они создали аналог — компактный и мощный, правда, работающий всего минут сорок. Я очень надеялся, что они смогут сделать «магический прямоточный двигатель» — трубу, которая сама прокачивает через себя воздух, но увы — рунная магия не может напрямую воздействовать на воздух.

С дельтапланом дела шли туго: у дварфов «прочно» очень плохо сочеталось в голове с «легко», а для авиации вес — злейший враг. В идеале, конечно, надо использовать трубы дюралюминиевые или титановые, ну хотя бы просто алюминиевые — благо, дварфы знали и умели работать с нужными металлами (пресловутый мифрил, как я понял, оказался целым классом сплавов на базе титана, магния, алюминия и бериллия — в зависимости от нужных свойств, очень разных для брони и оружия), но они с упорством, достойным лучшего применения, делали у труб неоправданно толстые стенки. В конце концов я просто предложил им лично найти минимальную толщину стенки, при которой труба их выдерживает, а потом взять тройной запас — но не больше.

С оружием ситуация по началу тоже была не сахар: первая, самая примитивная версия пневматического пулемёта (сжатый воздух из баллона через редуктор с адским свистом шёл в ствол, подхватывая полудюймовые свинцовые шарики, самотёком падающие из бункера) дала скорость на дульном срезе шестьдесят с копейками метров в секунду и дварфов совершенно не впечатлила. Вторая версия, с подпружиненным поршнем и системой перепуска, показала результат заметно лучше — почти полтораста метров в секунду, а существенное падение скорострельности (почти в три раза, с дюжины шариков в секунду до двух с половиной сотен в минуту) дварфами было воспринято как явное улучшение. Пощупав изрядно нагревшийся цилиндр, я вдруг вспомнил одно волшебное слово, точнее фамилию: Дизель [15] . Давным-давно я читал на форуме фанатов пневматики про использование пропитанной маслом войлочной прокладки под поршнем пневматической винтовки для радикального увеличения энергии выстрела за счёт подрыва паров масла от нагрева воздуха при сжатии. Доработка прототипа заняла два дня, и на восьмом выстреле он взорвался. Результат впечатлил мастеров настолько, что меньше, чем через сутки они сделали ещё три — различающиеся механизмами подачи масла и габаритами «камеры сгорания». Последний штрих произвёл на меня неизгладимое впечатление: когда я сказал, что многое зависит от формы перепускного канала, они нанесли сто четырнадцать рун внутри канала диаметром два миллиметра и длиной около двух сантиметров. После примерно минуты стрельбы, когда сила выстрела перестала расти, они просто промерили канал и категорически отказались упрощать его форму в пользу технологичности. Что я могу сказать? Дварфы!