После тяжёлого трудового дня и сравнительно позднего ужина меня, как оказалось, ждал удар в спину, и от кого — от молодой жены! Пока я сидел в Архивах — она думала. Глядя, как я упорно насилую мозги японским — она решала. А после ужина твёрдо заявила, что, во-первых, не собирается сидеть дома и намерена заняться чем-то полезным, а во-вторых — ей тоже хочется со мной пообщаться и больше узнать о собственном муже. Мол, пока я был просто пациентом а потом просто другом — это было всего лишь желательно, но не критично, семья же — это другое дело. Возразить мне было нечего, да и не хотелось, так что ещё часа три я рассказывал ей о своём мире — больше отвечая на её многочисленные вопросы, перескакивая с темы на тему.

В качестве занятия я ей предложил помочь клановому врачу с приготовлением лекарств и сбором для них ингредиентов: про местную медицину я уже узнал гораздо больше, чем пожелал бы врагу, и относился к ней с большим уважением. Если же доктору помощь не нужна — можно потренироваться с оружием, раз уж на алтаре ей достался щит (на этом месте Виль поперхнулась, и сказала, что лучше попытает счастья с доктором). В самом крайнем случае можно помочь с ближайшими фермами, благо за время изгнания она успела овладеть этой премудростью, а ещё работу на ферме можно совместить со сбором трав, если доктор окажется несговорчивым.

Идея совместить два занятия — с небольшим ущербом для обоих, но большим суммарным выигрышем для клана — повергла её в очередной приступ глубокой задумчивости, чем я и воспользовался, чтобы наконец-то уснуть. Не тут-то было: стоило мне пристроиться поудобнее, как жена зашебуршилась, стаскивая с себя ночнушку.

— Виль, ты чего? Спи давай, день был тяжёлый, и завтра будет не легче. Спи, милая! — Пробормотал я, почти не просыпаясь.

— Но… Я подумала… Опять… Ну… — Она, покраснев, кивнула на мою руку, ещё минуту назад лежавшую на её крутом бедре. — Я слышала…

— А… Мне просто нравится тебя гладить. — Я пошевелил пальцами, с трудом подбирая слова сквозь сон. — Ты такая нежная, тёплая, такие округлости симпатичные. — Я изобразил рукой нечто волнообразное и Вильгельмина покраснела ещё сильнее. — Очень-очень нравится! — В подтверждение своих слов я погладил ей спину и плавно перевёл руку снова на бедро. Мне вообще нравится гладить женщин — я по натуре кинестетик, а у Вильгельмины было что погладить не только в плане объёмов: никакой дряблости или обвислости, обычно ассоциировавшихся в прошлом мире с такими габаритами, лишь та самая очаровательная женственная мягкость, скрывающая крепкие и упругие мышцы. В общем, лучшая в двух мирах замена плюшевому зайке, в обнимку с которым я спал до самой школы.

— Мне тоже… понравилось… вчера… — Пробормотала она, уткнувшись носом в моё плечо. Вместо ответа я лишь усилил нажим, ещё вчера обратив внимание, что она не такая хрупкая, как земные женщины, и в кои-то веки можно не сдерживаться, а лучше даже наоборот. Так мы и уснули, обнявшись, и наконец-то выспались — по крайней мере, я.

Двух дней как раз хватило освоить азы японского и объяснить Куросакуре, что для другр — так дварфов называли в этом мире — большинство обычаев имеют силу закона, и посещение бани в выходной как раз относится к тем обычаям, которыми лучше не пренебрегать. Никто не скажет ни слова, если «приёмный ученик» «принятого учителя» лишь разок зайдёт в парную, немножко посидит в уголке похолоднее, а потом и вовсе тихо слиняет, но отметиться надо обязательно. Я и сам не большой любитель бани, но обычай соблюсти надо.

Бани у дварфов были общими и не особенно большими, так что все полагались на чёткое распределение времени, которое, конечно же, прекрасно работало. Мы втроём попали уже после обеда, отчасти благодаря моему статусу «временно причисленного к Архивам», отчасти — возрасту, и я имел возможность достаточно подробно рассмотреть дварфийскую молодёжь… В бане все немного расслабились, довольно скоро перестали коситься на нашу троицу, и переключились друг на друга с добродушными шуточками. Местные красотки произвели на меня удручающее впечатление: широченные, низкие и плоские (особенно на фоне ширины), о чём я не преминул сообщить приунывшей было Вильгельмине. А знаете, что меня больше всего поразило? Куросакура — это женское имя.

Выглядела она гораздо более по-человечески, чем дварфы, то есть другр: в одежде, если к лицу не приглядываться — можно запросто обознаться. Пропорции практически в точности человеческие: средний рост, среднее телосложение, только пятка безопорная, как будто на цыпочках ходит, да небольшой хвост, явно нефункциональный. Всё тело покрыто некрупной — сантиметр-два в поперечнике — серой чешуёй, темнеющей почти до черноты к пальцам и концу хвоста, и отдающей в красноту на животе и в зеленовато-коричневый — на спине. В целом фигура скорее не женская: широкие плечи, хорошо развитые мышцы, да и походка… но для мужской бёдра широковаты, да и общий абрис… В общем, что-то неопределённо среднее. Впрочем, мне-то какая разница? Широкоскулое лицо с раскосыми чёрными глазами покрыто чешуёй до полной неподвижности, губы так и вовсе твёрдые, как клюв черепахи, из-за чего рот кажется сильно шире человеческого. Под челюстью вокруг шеи — красный воротник в ладонь шириной, последние дни тщательно убираемый под шарф, а сейчас, в горячем и влажном воздухе парной, расслабленно лежащий на плечах. Волос, естественно нет нигде, но чешуя на голове слегка топорщится, образуя затейливые узоры. В бане Куросакуре, по её словам, понравилось: воздух сыроват, конечно, но зато жарко и в воде полежать приятно.

После водных процедур я ещё раз убедился, что сходство языков не идеальное: в местной разновидности японского не было такого существенного различия по полу говорящего, как в Японии моего мира. Разобравшись с причиной моего удивления Куросакура, осторожно подбирая слова попроще, объяснила, что среди араманди понятие пола не имеет большого значения: нередки случаи, когда пол в течении жизни меняется, причём даже несколько раз — видимо, наследие предков-ящериц, хотя сами араманди — теплокровные. Впрочем, говорят, динозавры тоже были теплокровными, а холоднокровность современных мне крокодилов и прочих выживших рептилий — просто какой-то выверт естественного отбора. До этого я уже обнаружил некоторые расхождения между тем немецким, который мне преподавали в школе, и тем, на котором общались соплеменники Вильгельмины, но списал их на диалекты, теперь же, немного подумав, склонен был считать их результатом эволюции языка… И в этом раскладе мне чертовски повезло, что «дварфийский немецкий» оказался достаточно близок к известному мне хохдойчу… Ну и сказать спасибо дедушке за способности к языкам тоже будет не лишним.