Батько вдруг захохотал, словно обращая всё сказанное им в весёлую шутку:

— Малюй, казак!

А сам снова уставился в окно. Огромный, хмурый, умный.

За окном шумят деревья. Там, во дворе, варят кашу гультяи, слушая Галино пение. Её песни переполнены печалью о Чернодубе, о суженом. Похожая печаль и в гультяйских думах. Но здесь все убеждены, что жених её — Петрусь. Как усадил Петрусь девушку на коня из Гусаковой конюшни — так и не слезала она вплоть до этого хутора... Зачем собрались? Бездельничать?

— Ты вот что, — напомнил батько. — Держи пока язык за зубами. А я своего времени не прозеваю. Скажу — люди поддержат.

Ничегонеделанье оборвалось неожиданно. К корчме, закрытой тёмным лесом и обставленной высокими дубами, прискакал весёлый всадник. Привязал коня к воротам с навесом и всех поднял на ноги зычным криком:

— Казаки! Гетман увёл войско на помощь царю! Шведы бьют царских солдат, а те грабят наших людей! А ещё — убивают насмерть! Шведы нам не вредят! Только просят продавать хлеб.

— Враньё! — закричали гультяи. Кто-то — в морду приблудника. — Твои шведы нашу веру топчут!

Весёлый всадник утёр рукавом яркую кровь под носом и выхватил из-за пазухи бумагу:

— Пусть грамотеи читают!

Петруся нашли возле горшочков с красками. Втащили в корчму. Он только глянул на бумагу — чудо! Огромными битыми литерами, по-нашему: король шведов, готтов и вандалов, Карл XII!

Высокие слова заткнули гультяям пасти. Даже толстый корчмарь замер — с раскрытым ртом и огромным жбаном в руках. Кружки, кубки, макитры — всё отодвинуто.

— Ну что там?

— Король пишет: шведы не трогают мирных жителей.

— Ты кто такой? — спросили гультяи; среди них громче всех рыжий Кирило. — Кто дал цидулку?

Но больше не совали в морду кулаками. Приблудник насмешливо повёл отчаянными глазами. Сам высок, крепок, словно пан, — откормлен, хоть одевайте сотником или полковником. Он и сознался:

— Я служил в гетманском войске. Кто признает? Ну?

Петрусю достаточно взглянуть на толстую шею да широкое лицо:

— Сотник Онисько!

Человек и глазом не моргнул:

— Этого казака мне приказывали вязать! Да разве мог я оставаться там? Царь окружил старого гетмана своими солдатами. Ступи не так — на кол! А гетманово войско разбегается. Не на нас идут шведы. Вырвем наши вольности! Будет Украина свободной! А то царские офицеры казаков за наймитов считают!

Его заглушили крики:

— Значит, швед сюда идёт?

— Пусть батько ведёт! Ляшских панов прогнали — и своих прогоним к чёртовой матери!

Атаман Голый спал в сарае на сене — его разбудили. Для верности рыжий Кирило плеснул на огромную голову ведро холодной воды. И как был, в мокром красном жупане, усадили атамана на коня.

— Веди! Народ просит!

— Гетман уже повёл казаков на шведа!

— Веди! Веди!

Ой как много люда вокруг хутора! Далеко разнеслась молва о смелом атамане. Ржут кони, блестят сабли — не удержать гультяйского моря. Взмахнул батько саблей, вытащенной из ножен:

— Слуша-ай! На панское кодло!

— На панское кодло! — полетело по лесу.

Солнце ещё дарило теплом. Деревья в жёлтых листьях. Следы на песке такие торопливые, колёса погружались глубоко — везли паны добро!

— На Гадяч! — закричали. — Свою старшину над собой поставим!

Атаман Голый хотел показать, что не раздумывает ни минуты, разрешает брать и Гадяч. Словно есть у него сила сдержать люд.

Петрусь — со всеми. В жёлтом лесу осталась размалёванная хата. Смоют дожди со стен яркие цветы и кичливых петухов... Галя снова в седле, рядом. Прыткая, потому что с малых лет ездила с хлопцами на конях без седла, держась только за гриву, а здесь — в седле! Одетая в синий казацкий жупан, в казацкие красные штаны на широком очкуре, в шапке-бырке, она похожа на молоденького безусого казака. Никто не догадывается, что у казака под шапкой копна густых чёрных волос.

— А в Чернодубе будем, Петрусь?

— Не знаю, Галя.

Петрусь не ругал себя больше за то, что не отвёз девку под Киев, к её троюродной тётке, как обещал. Зачем? Коли здесь — буря...

— На Гадяч! — не утихало. — На Гадяч!

Только шумело под низкими тучами. До них доставала пыль, поднятая неисчислимыми копытами.

Онисько-приблудник стал у батька правой рукою. Батько, опытный рубака, ещё и не взмахнул саблей, как Онисько уже сбил конём сердюка и компанейца, вздумавших защищаться.