Где силой, где хитростью, а победили восставших. Как и самого Кондрата Булавина.

Но теперь, вдохнув Днепровой влаги, ожил Марко.

Песня вцепилась и в него. Теперь недалеко Чертомлыцкая Сечь. Теперь не страшен Шидловский. Не страшны Долгорукий, сам царь Пётр. Недалеко сечевая паланка, обнесённая палисадом, — надёжное степное укрепление. Да царь и не воюет с сечевиками. У него шведы в голове...

Возы сворачивали к балке. Люди выпрягали коней и пускали их на зелёную траву. Разводили костры, снимали с возов немощных и укладывали их вокруг огней.

Марко нырнул в прохладную речку — много их, веток Днепровых, извивается по широким степям. Вода закипела от человеческих тел. Затем Марко выполз на тёплую траву и уснул крепким сладким сном...

— Вставай, Марко!

Дёргали повелительно, он вскочил на ноги. Ухватил оружие. Затем продрал глаза. На зелёной примятой траве спали сечевики, бурлаки, донские казаки, просто бородатые русские мужики — теперь все побратимы.

— Что такое?

Его вели на высокий берег балки, куда уже от соседней ватаги поднимались старый Петрило и ещё воины, из тех, кому верит товариство. Перед пришедшими с Дона торчали настоящие казаки, несущие в паланках службу, — они выехали навстречу. Марко хотел броситься с радостным криком, да кто-то придержал его за рукав. Нет, не радость привезли сечевики, хотя против него самого стоял его давний побратим Демьян Копысточка. Когда товариство трогалось на Дон — Демьян неожиданно заболел. Его била лихорадка. Марко и Кирило Ворона попрощались с больным, а сами не отрывались от товариства. «Выздоровеешь — догоняй!» — приказывали. Выздоровел, а почему-то не догнал...

— Не пробирайтесь на Сечь! Коменданту Новобогородицкой крепости известно, — заторопился Демьян, отводя замутнённый взгляд, — что среди вас много московских людей, которые стояли за бунтовщика Булавина! По ним виселица плачет!

Марку не верилось, что это говорит Копысточка. Покидали Демьяна бедняком. А вот на нём какая одежда — и названия тканям не придумаешь. Словно возвратился Демьян из похода, где набил саквы добром. Конь под ним горяч, стройными ногами в белых чулках перебирает.

— На Сечи всех принимают! — попробовал возразить старый Петрило, во время перехода в степях дававший хорошие советы. — На то она Сечь...

— Будет как сказано! — оборвал старика Демьян.

Всегда спокойный Петрило разозлился:

— Ты ещё под стол пешком ходил, а мы уже на Сечи хозяйничали! Не от всего товариства говоришь!

Взвился Копысточкин конь. Сверкнул на белом пальце золотой перстень. Посредине золота — красный, как кровь, камешек. Гордый крик ударил старого и всю ободранную голоту, уже столпившуюся на берегу:

— Было, да не будет! Не пустим на Сечь!

И дал знак своим безголосым запорожцам — ускакали за ним, будто и не стояли вот только что.

Надолго хватило казакам раздумий. Как сказать об услышанном людям в балке?

Марко посоветовал:

— Не оставим никого. Ни казаков, ни русских хлопов. Раненых — на зимовники да на пасеки, а сами — поодиночке, небольшими кучками — пробиваемся на Сечь... Посмотрим, чья там правда.

Казаки согласно закивали головами:

— Расскажем про царские кары... Ведь так он и Сечь задавит...

— Пойдём прогонять царских солдат с наших земель.

Перед глазами у Марка снова выплыл перстень на Демьяновом пальце... Э, ещё когда говорил Демьян, что у Кандыбы славная дочь. Вот и женился, и забыл сечевые обычаи. Говорил Петрило... Старый брешет-городит, а на правду выходит. Без золота — один человек, а с золотом он уже иной... Такие Сечь поганят.

Лето — ненадёжное. Да и его тепло уходит. Поля покрылись спасовыми бородами: жнецы связывают красными ленточками несколько несжатых колосьев на меже, как подарок полевым богам! Над опустевшими просторами аисты уже открутили свои бесчисленные «колёса». Отлетели в тёплые края острокрылые ласточки. Неустанными ручейками стекает с деревьев жёлтая листва...

Гетману становится хуже. Правда, и умирая, остаётся он верен государю: по-прежнему движутся в северные города обозы с зерном, и отары, направляясь туда, вытаптывают увядшую траву при разбитых дорогах. Всё это — продовольствие для царских войск, если война загремит поблизости. В северных городах — более всего в Стародубе и в Чернигове, сказывано, и даже в более южных — в Гадяче, в Ромнах — подсыпаны валы, вычищены старые пушки. Туда подвозят порох. От гетманских универсалов на монастырских да церковных стенах народ присмирел. Не угомониться лишь гультяям...