Здесь даже воздух, грезилось, иной,

И с каждым вздохом опьянял он волей.

– Вы, лешие, в лесу совсем забыли,

Что в поле даже у травы есть уши.

– А вы бы, полевые, отучили

Свою траву чужие мысли слушать!

Был леший с полевым уж век знаком,

Немало в прошлом вместе почудили.

Слыл Никодим беззлобным чудаком,

Но за беспутство все его бранили.

Завечерело, и в лучах закатных

Сгустились тени, пали в чернозем –

И Никодим, приземистый, но статный,

Встал перед лешим в облике своем.

– Здоров будь, Афанасий, бес пропащий!

– Будь вечность жив и здрав, друг Никодим!

– С каким попутным ветром к нам из чащи?
–

И полевой расцеловался с ним.

Но сей порыв смутил тотчас обоих,

Ведь не в чести у нежити такое.

И с малолетства приучают их,

Что бес тогда лишь бес, когда задумал злое.

– Как будто что-то мучает тебя, -

Молчание нарушил Никодим.

Спросил пытливо, ус свой теребя: -

Иль невзначай разжился ты чужим?

В котомке что – алмазы, самоцветы,

Сокровища подземного царя?

– Не смейся и оставь свои наветы!

– Так сам скажи, чтоб не гадал я зря.

Когда бы Афанасий мог признаться!

Но Прошке обещал о ведуне молчать.

А слово дал – так надобно держаться

И другу полуправду рассказать…

– Иду я в город, – начал он уныло, -

Давно хотел на мир людей взглянуть…

– Сдается, леший, жизнь тебе постыла,

Коль в лапы смерти свой направил путь.

Знал Афанасий сам, что Никодим был прав,

И он безумен был, решив леса покинуть.

Ведь города не место для забав,

Не мудрено в них лешему и сгинуть.

Есть здравый смысл, но есть еще гордыня.

И леший удила вдруг закусил.

Домой вернуться он не мог отныне:

Ну, как признать, что сильно он сглупил?!

– Все это бред кикиморы и слухи, -

Сказал и взгляд отвел, себя стыдясь.

– Не лгут, видать, одни лесные духи, -

Воскликнул Никодим, на лешего озлясь.

Они нахмурились; недолго и до ссоры.

Известно ведь – в себе не волен бес,

Нередко завершает дракой споры

И неизменно – криком до небес.

Закат окрасил тучи в цвет багряный,

Над полем ветер, как шакал, завыл…

Однако буря стихла, гром не грянул.

Никто о давней дружбе не забыл.

– Напомню я, чем города опасны, -

Вновь приступил к осаде Никодим.

– Но даже если доводы ужасны,

Предупреждаю – я неисправим!

– Ты выслушай сперва, там поглядим,

Кому из нас менять придется мнение.
–

И заслонил собою солнце Никодим. –

Открой глаза и уши откровению!

Уселся леший поудобнее на кочку,

А полевой грозой навис над ним.

Решив поставить в этом деле точку,

Он был, как никогда, неумолим.

– Слово город – бесцветное слово,

Но ведь ужас, ты прав, не в словах.

В городах не живут даже совы,

Только люди живут в городах.

Обитатели каменных клеток

Дышат воздухом смрадным и ждут,

Что зима превратится вдруг в лето

И от бед их молитвы спасут.

Но живя в ожидании чуда,

Все погрязли в грехах, как в смоле.

Сотворили кумира из блуда,

Подменив бога им на Земле.

Лицемерные божии твари

Понастроили всюду церквей.

Но когда же молитвы спасали

От гнездящихся в душах чертей?

Город – та же зловонная яма.

Человек – узник низких страстей.

Я прошу тебя, друг мой упрямый,

Ты живи, как и жил, без затей!

И Никодим вздохнул устало.

Он красноречием блеснул,

Как другу доброму пристало.

Но леший, заскучав, зевнул.

– Прости, но я тебя не понял,