И длань моя его могучей.

Но даже слабый род людской

Сражается с нечистой силой,

И та всей злобою мирской

Досель его не подкосила.

Я верю, сдюжим все и мы.

Ты прав, мы, лешие, забыли,

Что водяной – исчадье тьмы,

И потому с ним мирно жили.

Но нет изменнику прощенья.

Он хочет леса моего?

Жестоким будет отомщенье:

Из вод глубоких вон его!

А Прошка сам уже не рад.

Он, в раж войдя, наплел такого,

Что будь то не слова, а град,

Побил бы насмерть водяного.

Когда бы веская причина,

А то ведь зайцы в грех ввели…

«Эй, плачет по тебе осина, -

Подумал леший. – Не шали!»

– Где надобно умом раскинуть,

Там норовишь рубить сплеча.

Недолго лешему и сгинуть, -

Заметил Прошка, – сгоряча.

– Так посоветуй мне, приятель.

Я знаю, тертый ты калач!

– Видать, что водяной наш спятил.

Здесь знахарь нужен, не палач.

– Ведун?! – и Афанасий сник. –

Ты сам здоров ли часом будешь?

Он в городе живет, старик…

– Ой, зверя ты во мне разбудишь!

Не посмотрю, что ты здоров,

А наломаю хворостины…

– Смотри, не потеряй портов.

Не лешачонок я – детина.

– Так я к тому и речь веду, -

Стучатся, слышишь? Так впусти!
–

Рискнет кто на свою беду

Такого задержать в пути?

Куда там с Прошкою тягаться!

Словами с ним не совладать…

Но в страхе как тому признаться,

Кто ужас всем привык внушать?

Лукавил старый, знал и сам

Что урожденный дух лесной

Скитаться мог лишь по лесам,

А прочий мир пред ним стеной.

Как горожанину ужасен

Дремучий бор ночной порой,

Так город лешему опасен:

Где дом – ведь там и домовой.

Но не было такого сроду,

Чтоб леший с домовым дружил.

Чтил каждый и свою породу,

И тот удел, что получил.

И забредать в чужие веси

Чревато было карой злой…

Когда б все Афанасий взвесил,

Рискнул бы разве головой?!

Не то недолго леший думал,

Не то тем утром на беду

Он мир вдруг изменить задумал,

Но только он решил: «Иду!»

Свершилось! Прошка ликовал.

Одно лишь омрачало радость:

На смерть, возможно, посылал

Он Афанасия… Но жалость

Недолго лешего терзала.

Она исчезла без следа,

Едва о зайцах услыхала.

– А стадо как же? Вот беда!

То Афанасий вспомнил вдруг,

Что был с утра еще пастух.

– Как будто я тебе не друг, -

Изрек с обидой Прошка вслух.

– Не брошу зайцев я твоих,

И сберегу все стадо.

Тебя любя, люблю я их,

Тревожиться не надо.

Был взгляд его на диво чист,

Лишь в глубине туманен.

Так грязной кляксой белый лист

Бывает опоганен.

Но Афанасий вдаль глядел,

Не лешему в глаза.

Наивный малый скрыть хотел,

Что веки жгла слеза…

Он в дудку свистнул – зайцы вмиг

Сбежались на поляну.

Теснясь, подняли визг и крик

От сутолоки рьяной.

Там лапу отдавили, здесь

На ухо вдруг присели…

Казалось, лес кружится весь

В пушистой карусели.

Но Афанасий свистнул вновь,

И стихли зайцы сразу.

Привыкла заячья их кровь

Смиряться по приказу.

– Я ухожу, – так леший начал, -

Куда, зачем – вам ведать ни к чему.

Надеюсь, ждет меня удача.

А вы послушны будьте вот ему.

Любить он обещал вас. Правда, Прошка?

– Я их люблю не меньше, чем своих, -

Заверил тот. – Сюда иди, эй, крошка!

И ты, толстяк… Я обожаю их!

– Ее Малыш зовут, того – Обжора, -