Потом рука об руку они пошли по тропинке, ведущей к гряде.

Слева от них густо покрытая травой земля круто обрывалась к воде. Это сверкающее безмолвие, уходящее к горизонту, казалось совсем темным вдали, фиолетовым, почти черным. Среди дремлющих созвездий поднялась вечерняя звезда. Справа от них был лес, наполненный сладковатым запахом сосны. Теплый ветерок перебирал ветви.

– Айат?
– Спросила она однажды.

– Дома, - ответил он.

Его тон и то, как он скользнул губами по ее неясно светлеющим в полутьме волосам, сказало ей: "Я должен исцелить ее, как ты исцеляешь меня, дорогая".

Ее пальцы, тронувшие его щеку, ответили: "К моей радости, которая все растет и растет".

И все же он почувствовал ее невысказанный вопрос. Он подумал, что знает, в чем дело. Он часто поднимался в нем самом, но он - читатель, философ, поэт - мог вопрошать столетия лучше, чем она, чьим даром было понимание настоящего.

Он не побуждал ее к тому, чтобы она произнесла его вслух. Достаточно этого часа - и она будет с ним.

Поднималась Моргана, усеянная темными пятнами, и менее яркая, чем раньше, так велики были ее раны. Тэбби остановилась.

– Стоила ли она этого?
– Спросила она.

– Война, ты имеешь в виду?
– Проговорил он.

– Да.
– Она высвободила руку.
– Посмотри! Посмотри вокруг: на наш мир, на эти солнца; смерть, увечья, агония, траур, руины, потери вещи, о которых мы рассказываем своим детям - и все это ради политики.

– 119

– Я тоже спрашиваю себя, - признался он.
– Вспомни, однако, что мы сохранили для детей нечто такое, что иначе потеряли бы. Мы сохранили их право быть самими собой.

– Ты имеешь в виду, быть теми, кем являемся мы? Предположим, мы бы потерпели поражение. Мы были так близки к этому! Следующее поколение выросло бы благоразумными, умеренными подданными Империи. Разве нет? Так имели ли мы право делать то, что сделали?

– Я пришел к выводу, что да, - сказал он.
– Дело не в том, что существует какой-то принцип или что я не могу ошибиться. Но мне кажется, что то, чем мы являемся, наше общество или культура, или как ты хочешь назвать их, имеют право на жизнь.
– Он перевел дыхание. Ненаглядная моя!
– Сказал он.
– Если общества не будут сопротивляться порабощению, они скоро будут проглочены самыми большими и прожорливыми. Разве нет? И восторжествует смертоносное однообразие. Никаких вызовов, никаких отклонений от нормы. Какую службу сослужило бы все это жизни во вселенной, позволь мы этому случиться? И ты знаешь, вражда не должна быть вечной. И у губернатора Саракоглу, например, и у адмирала Кайала есть прародители на противоположных сторонах Лапанто. Он видел, что она не поняла его слов, но следует общему течению мыслей.
– Суть в том, что обе половины наступали, обе сопротивлялись, обе выжили, чтобы что-то дать расе, нечто особое, что не может быть дано ничем другим. Можешь ли ты поверить в то, что здесь, на Авалоне, мы спасли часть будущего?

– Погрязнув в крови, - сказала она.

– И это не было необходимым, - согласился он.
– Но все же, принимая во внимание, что мы такие, какие мы есть, это было неизбежным. Может быть, когда-нибудь где-нибудь путь истории будет лучше. Может быть, даже это наше "я", крылатое и бескрылое одновременно, поможет нам. Мы можем попытаться.

– И у нас есть мир на некоторое время, - прошептала она.

– Разве не можем мы быть в нем счастливы?
– Спросил он.

Тогда она улыбнулась сквозь блестящие в лунном свете слезы и сказала:

– Да, Крис, Аринниан, самый дорогой на свете, - и потянулась к нему.

Айат оставила Грей до наступления зари. В этот час после отступления ночи, она имела все небо в своем распоряжении.

Поднявшись, она поймала ветер и помчалась в его течении. Он струился и пел.

Последние звезды, опустившаяся луна превращали море и землю в таинственный мир. Впереди на белом фоне ясно поднимались горы и дома.

Было холодно, но этот холод лишь вливал жизнь в ее кровь.

Она подумала: "Он, который заботился об мне, он, который утешал меня, разделяя со мной эту участь. И этого довольно".

Мускулы ее танцевали, крылья били, до краев наполненные жизнь. Планета летела навстречу утру.