Я был почти уверен: кукла долгое время не знала, что с ней было раньше и как она стала такой. Быть может, рассматривая себя по утрам в зеркало, она стремилась именно к этому? Вспомнить?

Возможно. Не знаю. У нас не было времени это обсудить.

Но больше всего меня интересовало другоe: почему, раз уж кукла обо всем вспомнила, она так спокойно и уверенно решила об этом сообщить? Зачем, если какое-то время я еще мог бы оставаться в неведении? Она не сопротивлялась, когда я приставил к ее горлу оружие. И ни слова не сказала в свое оправдание. Даже ни о чем не спросила. Ни тогда, ни раньше. И покорно склонила голову, хотя я этого не приказывал.

Почему?

«Духи-слуители такого уровня подчиняются лишь тому, кто сумел их одолеть», – сказал однажды Нортидж. И это действительно было правдой. Той самой основополагающей функцией для сущности вроде Палача, которая должна была обеспечивать его абсолютную покорность. И она ее обеспечивала. До определенного момента. После чего могущественная тварь вдруг сорвалась с поводка и принялась казнить виновных и невиновных с достойным фанатика упорством.

Я убил ее именно поэтому и ничуть об этом не жалел. Но сейчас, глядя через линзу на наполненный призраками дом, мне вдруг показалось, что у этой проблемы могло быть иное решение.

Задумчиво взглянув на поднос, я оделся, вышел на улицу и решительно направился к соседям. Перебраться через улицу по темной стороне никакого труда не составило. А недавно обновленную защиту я преодолел по нижнему уровню, благо теперь это было просто. Я даже не замерз там, стоя посреди меpтвого городa в одной лишь домашней рубахе. А когда понял, что cрeди призрачных стен былo негде укpыться, прислушался к себе и решительнo нaправился к единственной имеющейся поблизости каверне, вход в которую располагался как раз напротив ворот.

Дойдя до узкой щели, в которую с трудом мог протиснуться новорожденный гуль, я какое-то время постоял над ней, а затем опустился на корточки. Внутри было тихо. И не было ни единого намека на то, что там, в темноте, притаилось что-то живое. Однако когда на моей ладони вдруг загорелся темный огонек, внизу что-то явственно шевельнулось.

Подождав какое-то время, но так никого и не увидев, я вздохнул и поднес огонек к самому входу.

– Хватит, - сказал устало, кладя ладонь на холодную землю.
– Довольно уже прятаться. Пойдем домой.

В каверне какое-то время было тихо, но затем из темноты донесся едва слышный щелчок. А следом впервые за эти два дня оживился поводок.

– Домой?
– неуверенно прошептали из темноты.

– Да, Мэл. Ты все еще мой служитель. И я хочу, чтобы ты вернулся.

И вот тогда из каверны донеслась целая серия щелчков, будто у ее обитателя случилось кратковременное замешательство. Ослабший за последние дни поводок снова натянулся, причем вовсе не моими усилиями. Затем по нему пробежала волна недоумения, удивления, недоверия и, наконец, надежды. А следом из темноты медленно проступило несуразное, но уже довольно крепкое тело, увенчанное жутковатой головой.

– Почему ты назвал меня «Мэл»?
– тихо спросила кукла, пристально взглянув на меня снизу вверх.

Я пожал плечами.

– Потому что «Мелочь». Как тебя еще называть? Для полноценного «Палача» ты пока не дорос.

Кукла удивленно щелкнула, но на всякий случай все-таки уточнила:

– Ты не собираешься меня убивать?

– Нет.

– И ты дал мне новое имя?

– Конечно, - кивнул я и, решительно подхватив озадаченно замершего духа под брюхо, выпрямился.
– У каждого, кто причисляет себя к живым, должно быть нормальное имя.

– Но зачем?! – только и спросило создание, которое я когда-то убил и которому не единожды теперь был обязан жизнью.

Я помолчал, разглядывая смирно сидящую на руке куклу. Немного подумал. Все взвесил. А затем спокойно сказал:

– Довольно уже быть Палачом. Пора бы учиться чему-то новому.