— Я люблю тебя, — прошептал он, как шептал иногда в эти дни.

И потому, полный собственных горестных мыслей, он не расслышал крики вдали и не понял, кто и зачем кричит.

Только когда за окном замелькали огни, а воины Эрика окружили избу, Льеф понял. Какое решение принял тинг.

Он принялся расталкивать Кадана и, когда тот раскрыл еще сонные глаза, приказал:

— Быстрее. Набери в мешок еды и уходи.

— Что?

— Ты слышал меня.

— Сигрун, — уже слышался голос Эрика за окном. Он стоял перед входом в избу, и пламя факела освещало его лицо.

— Что?

Лекарка распахнула дверь и, удерживая нож в руках, замерла на пороге.

— Преступники должны быть наказаны. Дом, что укрыл их, будет сожжен.

Глаза Сигрун загорелись злостью.

— Ты спалишь мою избу, конунг? После всего, что я сделала для твоих сыновей?

Она вытянула руку и обвела пальцем кольцо столпившихся кругом людей.

— Вы все. Кто из вас не лежал в моей избе? Кто не приходил ко мне за зельем, чтобы снять головную боль? Кто не просил у меня руну, чтобы зачаровать доспех? И теперь вы явились ко мне с огнем?

— Ты можешь уйти, — примирительно произнес один из бондов пришедших с Эриком, — Льеф не муж тебе, не брат и не отец. Ты не должна отвечать за него.

— Но вы пришли сжечь мой дом, — на губах Сигрун заиграла злая улыбка. Ей не было страшно. Любой страх улетучился из ее груди в то мгновение, когда душа Руна покинула его тело.

— Таков закон, — ответил другой бонд и тоже выступил вперед.

— Так знайте же, — шаль Сигрун взметнулась вверх подобно языку пламени, когда она снова воздела руку и начертила в воздухе руну ненависти. — Что будет проклят всякий, на чьих руках окажется моя кровь. Что будет вечно скитаться в мире людей, потеряв дорогу в царство богов, тот, кто отважится первым бросить факел в мой дом.

Наступила тишина. Никто не желал теперь выходить вперед, все до одного бонды поверили ее словам.

А затем оставшиеся в доме услышали гортанный выкрик Эрика — и тут же полный боли и ненависти женский вопль. Факел Эрика первый пересек очерченную рукой Сигрун черту, и головня угодила ей в лицо.

— Будь ты проклят, — прокричала она. — Будь ты проклят, конунг, который не знает верности и убивает своих детей.

Льефу, кое-как поднявшемуся с кровати, удалось добраться до нее и затащить в дом, а Кадан тут же захлопнул дверь.

— Что теперь? — спросил он.

— Мешок, — приказал Льеф.

Ответственность за близких придала ему сил.

Факелы уже неслись к избе один за другим.

Усадив подвывавшую от боли Сигрун на пол, Льеф принялся отбрасывать с пола шерстяные ковры, отыскивая вход в подземный дом — он знал, что найдет его, потому что именно так Рун проникал в избу — и рассказывал об этом ему.

Наконец, обнаружив люк, ведущий под землю, он распахнул его и первым втолкнул внутрь Кадана, державшего в руках мешок с едой.

Льеф попытался ухватить Сигрун за плечо, но та отбивалась как могла и сорванным голосом продолжала нашептывать проклятья.

— Будьте вы прокляты… — бормотала она, — будьте прокляты, Рун, Кадан, и Льеф. Будь проклят и ты, Эрик, что их не уберег.

Пламя уже танцевало на топчанах, а голоса палачей за окнами затянули погребальную песню, обращенную к богам.

Наконец Льефу удалось ухватить Сигрун поперек туловища и затолкать ее в открывшийся проем. Он спрыгнул туда же сам и захлопнул люк над головой, а в следующую секунду пламя заплясало и на самом люке.

Тоннель, прорытый под домом Сигрун, вел не слишком далеко, но заканчивался в таком глухом лесу, что беглецов было не разглядеть издалека.

Сигрун тоже молчала. Мысли, недавно такие ясные, теперь путались в ее голове. Все последние недели она терзалась смесью преданности, милосердия и ненависти к тому, кто отнял у нее любимого. Каждый раз, когда она смешивала лекарства для Льефа, много раз вместе с Руном посещавшего ее дом, рука ее сама тянулась к склянке с отворотным зельем, какое научил ее делать галл. Каждый раз, когда она наливала в плошку еду, пальцы сами чертили на миске знаки проклятья. Но теперь все эти чувства угасли, оставив только одну ненависть, припорошенную болью.

— Будьте прокляты вы все, — бесконечным речитативом звучало у нее в голове.

К тому времени, когда они выбрались из спрятанной в густом кустарнике небольшой пещерки, над вершинами деревьев уже слабо алел рассвет.

Льеф припал к каменистому склону, тяжело дыша. Кадан тут же потянулся к нему, но Льеф отодвинул его руку.

— Я воин, — сказал он.

Кадан не обратил внимания на его слова. Только спросил:

— У меня есть мазь. Нанести?

Льеф качнул головой.

Оба посмотрели на Сигрун.