Но она отстранилась от его протянутых рук.

— Нет, — очень мягко, но решительно сказала она.

Этни понимала его душу лучше, чем он сам. Неугомонность прирожденного путешественника, тяга к огромным неизведанным пространствам, ненасытная жажда движения, вечного движения среди незнакомых людей под неведомыми небесами составляли самую суть этого человека. Страсть могла заслонить их на некоторое время, но рано или поздно они снова проявятся и станут мукой. Дом превратится в тюрьму, противоречивые желания не оставят места счастью. Таков он был. А что касается её, она обвела с холма взглядом бурую землю вокруг. Вдалеке справа качались леса Рамелтона, у ног сверкала полоска Лох-Суилли. Это была ее земля, она — ее дочь и сестра ее людям.

— Нет, — повторила она, вставая.

Дюрранс поднялся вместе с ней. Он не считал, что потерпел поражение, скорее, всего лишь допустил промах. Не следовало давать ей повод думать, что их брак станет помехой его карьере.

— Мы попрощаемся здесь, под открытым небом, — сказала она. — И пусть нас разделяют три тысячи миль, мы все равно будем добрыми друзьями.

Они пожали друг другу руки.

— Через год я снова буду в Англии, — сказал Дюрранс. — Могу я приехать?

Глаза и улыбка Этни согласились.

— Мне будет жаль потерять вас навсегда, — сказала она, — и даже не видя вас, я буду знать, что не утратила вашу дружбу. Я была бы рада весточкам, если у вас найдется когда-нибудь свободная минута.

— Я могу писать? — с жаром воскликнул он.

— Да, — его горячность заставила ее немного поколебаться, прежде чем ответить. — Если сочтете это приемлемым, конечно. Может, для вас было бы лучше полностью выбросить меня из головы. — Дюрранс рассмеялся безо всякой горечи, и через секунду Этни поняла, что тоже смеется, сама толком не понимая почему. — Ну хорошо, пишите мне. Но только о... о чем-нибудь другом, — сухо добавила она.

И снова Дюрранс прочел в ее словах то, что хотел услышать, и снова она сказала именно то, что хотела сказать, и ни словом больше.

Этни стояла на месте, пока он не скрылся из виду, а потом спустилась к дому и в своей комнате достала из футляра одну из скрипок. Не успев дотронуться смычком до струн, она поняла, что это скрипка, подаренная Дюррансом, и внезапно убрала ее обратно, захлопнув крышку. Некоторое время Этни сидела неподвижно, затем быстро пересекла комнату и, вынув ключи, открыла ящик стола. На дне ящика была спрятана фотография, и она долго и задумчиво смотрела на нее.

Тем временем Дюрранс шел прямиком в ловушку, поджидавшую его у ворот дома — Дермод Юстас собственной персоной стоял на дороге, нахлобучив на голову шляпу.

— Я пройдусь с вами немного, полковник, — сказал Дермод. — Хочу переброситься парой слов.

Дюрранс подстроился под неуверенные шаги старика, и они некоторое время шли позади двуколки. Душу Дюрранса отягощало не только личное разочарование. Он не мог видеть глазами Этни и, разглядывая этот тихий уголок Донегола, переполнялся грустью от того, что ее жизнь пройдет в этом затворничестве, окончившись могилой под стеной крошечной церкви, и память о ней недолго сохранят лишь несколько белых коттеджей, разбросанных среди пустоши. Его вернула к реальности рука Дермода, сдавившая локоть. В поблекших глазах старика мерцал вопрос, но, по всей видимости, заговорить ему было трудно.

— У вас есть для меня новости? — после некоторого колебания спросил он. — О Гарри Фивершеме? Я решил, что должен спросить вас, пока вы не уехали.

— Никаких.

— Мне жаль, — сказал Дермод, — хотя вроде бы для этого нет причин. Он нанес нам жестокий удар, полковник Дюрранс. Я должен бы проклинать его и мысленно, и вслух, разум велит называть его трусом, и все же я был бы очень рад узнать, как его дела. Вы были его другом, но не знаете?

Дюрранс, заметив сожаление в голосе старика, почувствовал некоторое раскаяние в том, что позволил Этни полностью вытеснить друга из его мыслей. Он размышлял о таинственном исчезновении Гарри, сидя вечерами на веранде над Нилом в Вади-Хальфе, складывая воедино то немногое, что было ему известно. Дермод назвал Гарри трусом, и Этни сказала достаточно, чтобы уверить его в том, что их помолвке положило конец нечто гораздо серьезнее любой ссоры, нечто, полностью разрушившее ее веру в этого человека. Но что именно, догадаться он не мог, и единственным реальным следствием его размышлений стал растущий в душе гнев по отношению к бывшему другу. Так прошла зима, и вместе с маем в Судан пришло лето.

В том мае Дюрранс оторвал свой взор от Вади-Хальфы и принялся с нетерпением смотреть в сторону дома. Но в пяти сотнях миль в противоположном направлении, по другую сторону огромной Нубийской пустыни, в это самое время происходили важные для него события, о которых он даже не подозревал. На тропе между Бербером и Суакином затеряны в песках колодцы Обака. К востоку барханы отделяет от каменного плато пояс деревьев, к западу на пятьдесят восемь миль до Махоби и Бербера на Ниле простирается безводная пустыня, такая плоская, что любой клочок травы издалека кажется тенистым деревом, а любая кучка камней — настоящим холмом. В том мае не было на земле более пустынного и заброшенного места, чем колодцы Обака.

С шести утра невыносимо палило солнце, ночью дул ледяной ветер, строя песчаные пирамиды высотой в дом и разрушая их, прорезая долины и нанося длинные склоны, постоянно меняя облик земли. Разбросанные тут и там выбеленные кости верблюдов и развалины сплетенной из веток хижины напоминали о том, что некогда у колодцев останавливались караваны, а арабы пасли здесь коз, от чего место казалось еще более заброшенным. Сейчас солнце вставало и садилось над пустым куском земли медового цвета. Тишина нависала над ним, как ночь над водой, и абсолютная неподвижность придавала этому месту оттенок таинственности и предвкушения.