В последний день она снова завела разговор о Египте. Они сидели на краю потока чистой черной воды, быстро сбегавшего с уступа на уступ через глубокие озерца в миниатюрное скалистое ущелье.

— Однажды я четыре дня ехал среди миражей, — сказал он. — Гладкие, как зеркало лагуны, окаймленные туманными деревьями — можно было завести верблюда почти по колено, прежде чем они растают и под ногами засверкает песок. Совершенно немыслимое сияние. Каждый камень танцует и дрожит как гелиограф, и ты видишь — да, видишь, — как по пустыне движется волна жара высотой по грудь, быстрая, как этот поток, только прозрачная. И так до тех пор, пока солнце не опустится до уровня глаз! Представьте, какие ночи за этим следуют — полнейшая тишина, прохладный ветер дует от горизонта до горизонта, а постель расстелена под звездным куполом. О, — воскликнул он, глубоко вздохнув, — эта страна завладевает тобой. Она — как Южный крест, на первый взгляд — четыре переоцененных звезды, но через неделю ты уже ищешь их и скучаешь, возвращаясь на север. — Он вдруг приподнялся и повернулся к Этни. — Знаете, я никогда не чувствую одиночества среди этих пустынных просторов. Напротив, я ощущаю близость к важным для меня вещам, и людям тоже.

Ее глаза сияли, губы улыбались. Он придвинулся ближе, и сел на траву, подобрав под себя ноги и опираясь на руку.

— Иногда я представлял вас там. Вам бы понравилось все, от подъема до рассвета, в темноте, до лагерного костра в ночи. Вы были бы там как дома. Так я думал, лежа ночами без сна и размышляя о том, что сталось с моими друзьями.

— И вы возвращаетесь туда? — спросила она.

Дюрранс ответил не сразу. Вокруг них ревел поток. Когда он заговорил, глядя на воду, в голосе не осталось и следа энтузиазма.

— В Вади-Хальфу. На два года. Предположительно.

Этни опустилась на колени рядом с ним.

— Я буду скучать, — сказала она.

Она сидела позади него, и между ними снова наступило молчание.

— О чем вы думаете?

— Что вам необязательно скучать, — сказал он и почувствовал, что она отстранилась. — Мое назначение в Вади-Хальфу... я могу сократить его срок. Может, могу даже избежать его. У меня еще осталась половина отпуска.

Она не ответила и не пошевелилась. Надежды Дюрранса пошатнулись — он знал, что неподвижность Этни выражает страдание так же ясно, как крик боли. Он повернулся к ней. Она подняла голову, губы ее улыбались, но в глазах застыла тревога. Дюрранс был обычным мужчиной и первым делом задумался, нет ли какого-то препятствия, не позволяющего ей дать согласие.

— Есть еще ваш отец, — сказал он.

— Да, еще и отец. Я не могу его оставить.

— Вам и не нужно, — поспешно сказал Дюрранс. — Эта сложность вполне преодолима. По правде говоря, я сейчас думал вовсе не о нем.

— Я тоже, — ответила она.

Дюрранс отвернулся и некоторое время смотрел на скалы и покрытую рябью воду внизу. В конце концов тень Гарри Фивершема все же встала между ними.

— Я знаю, — сказал он, — что вы не из тех, кто чувствует вполсилы. Вы нелегко отдаете свое сердце и забываете с трудом.

— Я помню достаточно, — тихо ответила она, — чтобы ваши слова причинили мне боль. Возможно, когда-нибудь я смогу расказать, что произошло на том балу три года назад, и вы лучше поймете, почему я опечалена. Сейчас я могу сказать только, что боюсь, я стала причиной гибели другого человека. Я не говорю, что я в ней повинна. Но если бы он не знал меня, его карьера, возможно, не оборвалась бы так внезапно. Не уверена, но боюсь, что это так. Я спрашивала, так ли это, и получила отрицательный ответ, но думаю, он был продиктован лишь великодушием. И страх не исчезает. Он очень мучает меня, ночами я лежу без сна. И вот приходите вы, кого я так ценю, и говорите: «Не желаете ли испортить и мою карьеру?» Но я этого не сделаю!

И снова он ответил:

— В этом нет необходимости. Вади-Хальфа — не единственное место на свете, где военный может найти себе применение.

В его голосе снова зазвучала надежда: он внимательно слушал ее слова, но рассматривал их сквозь призму своих желаний. Она не сказала, что мысли о нем ограничиваются дружбой, значит, ему и не нужно так думать. Женщины склонны к скромности в речах и намекам, по крайней мере, лучшие из них. Мужчина может лишь заметить, что они чуть подчеркнули какие-то слова своим тоном, и все равно не понять их значение, рассуждал он. Тонкая деликатность присуща женщинам от природы.

Дюрранс уже почти видел себя женихом. «Кого я так ценю», «Я буду скучать» — эти фразы нельзя истолковать двояко. Требуя подтверждения того, что у нее есть истинные друзья, разве не имела она в виду их присутствие рядом? Но эти рассуждения доказывали лишь, как глубоко он заблуждался, ибо эта девушка обычно говорила именно то, что думает. Более того, в данном случае она особенно тщательно выбирала слова.

— Вы правы, — сказала она. — Но сможет ли этот военный найти себе дело столь же подходящее? Прошу, дослушайте меня. Я так радовалась вашим рассказам о службе и путешествиях, и еще больше тому, с каким удовольствием вы говорили о них. Мне казалось, что вы нашли свой путь, а это удается так редко, чрезвычайно редко! А теперь вы хотите все разрушить.

Дюрранс резко повернулся к ней. Он забросил рассуждения и страстно воскликнул:

— Я создан для вас, Этни! Вот мой истинный путь, и я верю, что вы созданы для меня. Признаюсь, одно время я думал, что проведу свою жизнь на Востоке, и это меня вполне удовлетворяло. Но я приучил себя довольствоваться этим, поскольку считал, что вы замужем.

Этни чуть заметно вздрогнула, и он осознал, что говорит слишком громко, почти грубо.

— Я сделал вам больно? — продолжил он. — Простите меня. Но позвольте рассказать всю правду, я хочу, чтобы вы знали всё. Я говорю сейчас, что люблю вас. Но то же я мог бы сказать и пять лет назад. Пять лет назад ваш отец арестовал меня на пароме через Лох-Суилли, потому что я не хотел останавливаться у незнакомого человека по дороге в Леттеркенни. Пять лет назад я впервые увидел вас, услышал вашу скрипку. Я помню, как вы сидели спиной ко мне, помню свет, игравший в ваших волосах. Я видел лишь ресницы и румянец на ваших щеках. Я помню движения вашей руки... Этни, дорогая, вы созданы для меня, а я — для вас.