– Я могу сидя, - пробормотала Куна, - привыкла в диспетчерской.

– А я стоя в карауле, - усмехнулся Наилий, - но к чему такие жертвы? Спальник чрезвычайно удобен, поверь мне.

Она снова дернулась возразить, но генерал уже открыл нишу в обшивке. Так быстро и сноровисто достал два рулона и раскатал их на полу, что Куна от неловкости прикрыла глаза рукой. С мужчиной спать, как же, успела нафантазировать. Потому спать, чтобы не вообразила невесть что. Не интересна генералу как женщина, вот и торопится отвернуться к стене и закрыть глаза. Столько красавиц рядом с ним было, куда до них невзрачному диспетчеру пусть даже в платье и с прической.

– Устраивайся, - кивнул генерал на спальник, - я пойду в кабину приборы проверю.

Конечно, не стал смотреть как она, краснея и бледнея, стаскивает узкое платье, ушел к пилоту. Теперь придется пыхтеть от натуги, пытаясь самой дотянуться до собачки молнии на спине. Дома Аврелия помогала, а здесь некого попросить. Хвала несуществующим богам, белье надела новое, не застиранное, будто чувствовала. Опять нелепые фантазии, под спальником не видно ничего. Верх у большого мешка жесткий, а внутри подкладка мягкая, приятная наощупь. Прав генерал, действительно удобно. Только снова молния и чтобы застегнуть под горло, надо долго возиться.

Дождь не утихал, и ураганный ветер тревожно выл за иллюминатором. Наверное, так она будет выть, когда мать отхлещет и успокоится. Хорошо, у формы рукава длинные и колготки непрозрачные, никто синяков не заметит. Можно ведь смен набрать побольше и дома не появляться, лишь бы пережить возвращение. Куна думала, не уснет, но стоило лечь и пригреться в теплом спальнике, как глаза начали закрываться. Тело от усталости отяжелело, хотя не прыгала и не бегала. Уже бы отключилось, но из кабины, тихо ступая тяжелыми ботинками по металлической обшивке, вернулся генерал.

Куна зажмурилась, пожалев, что освещение еще горит и придется притворяться спящей, чтобы не подглядывать за Его Превосходством. Веки дрожали и дыхание не получалось выровнять. Бездарный спектакль.

Ткань шуршала едва слышно и провоцировала представить, как падает с плеч белый китель, с треском расходятся липучки на рубашке и в ярком свете потолочных прожекторов тени рисуют рельеф мышц на груди и животе генерала.

– Куна, я знаю, ты не спишь.

Она дернулась от испуга, заворочавшись в спальнике, а когда, наконец, осмелилась открыть глаза, то увидела только спину сидящего Наилия и широкий медицинский пластырь.

– Нужно перевязку сделать, - глухо сказал генерал в стену катера, - сам я не дотянусь, поможешь?

– К-конечно.

Лисы из нор выбираются грациознее, чем Куна из спальника, еще и забыла расстегнуть молнию до конца. Наилий не торопил, ждал, пока смущенная до красноты дарисса усядется за его спиной, прикрываясь платьем. От старых ран на спине и плечах генерала давно остались белесые росчерки и узловатые рубцы шрамов, а эта, совсем свежая остро пахла медикаментами и антисептическим пластырем. Куна неуверенно взяла аптечку и долго там шуршала, доставая новую повязку, салфетки, чтобы протереть руки и зачем-то упаковку марлевых тампонов. За суетой где-то на границе сознания совсем не сразу вспыхнула мысль:

– Как же так получилось, Ваше Превосходство? Генерал ведь всегда в штабе...

– Я там и был, - усмехнулся Наилий, вздрогнув, когда Куна слишком резко дернула пластырь, - глупая рана. Ручка на двери обломалась, оставив острый штырь. Я поскользнулся на тренировке и упал на него спиной. Так что никаких подвигов и героизма, даже перед женщиной похвастать нечем. Тоже мне, генерал.

Он словно извинялся и даже голову опустил, а Куна широко улыбалась, краснея еще больше и забывая дышать. Буря в иллюминаторе бесновалась и закручивалась воронкой, завывая в неё ураганом как в трубу, а внутри катера было тепло, как в детстве у печки маленькой комнаты рабочего барака. Когда они с Аврелией забирались под плед на колени к матери и слушали сказки. Тогда счастье точно так же согревало кружкой горячего настоя и хотелось, чтобы оно осталось навсегда.

Она разглаживала пальцами края повязки и не заметила, как коснулась кожи, провела ладонями по плечам и качнулась вперед, обнимая. Животом чувствовала прохладную спину генерала и не думала, что оттолкнет. Он и не стал. Только вздохнул и осторожно погладил руку Куны на своей груди.

– Я слишком старый для тебя, циничный и злой. Я разучился ухаживать и привык, что все просто и быстро. Мимоходом. Случайно. Будто сегодня последний день, а завтра я поймаю свою пулю. Извини, вроде трезвый, а несу какой-то бред.

Генерал гладил её руки широкими, размашистыми движениями и говорил все тише. Слова плавились под светом прожекторов, и смысл ускользал легким облаком пара. Куна потерлась щекой о плечо Наилия и теперь слышала только, как бьется его сердце, все быстрее и быстрее разгоняя жар в каждую клеточку тела. От тепла и нежности клонило в сон, но отпускать генерала не хотелось. Куна тоже не оттолкнула, когда обернулся и вдруг стал совсем близко, замерев дыханием на губах за мгновение до поцелуя. А потом прожекторы погасли, спальник выдохнул лишним воздухом под тяжестью двух тел, и буря ворвалась в катер. Каждый поцелуй приближал безумие, от одежды избавлялись не глядя. Боль показалась досадной помехой, но тут же пропала и вот уже Куна обнимала генерала ногами, выгибалась навстречу и хотела остаться навсегда с ним одним целым. Жить этим жаром, биться в его ритме. Снова и снова, пока воет ветер на равнинах четвертого сектора, и ливень хлещет по обшивке катера. Будто нет ничего больше. И никогда не было.