И это все, что у меня есть. Я в изнеможении оседаю, не в силах остановить свое падение. Падая, я успеваю подумать, что это будет больно. И, так и есть. Чертовки больно. Падаю на землю плечом и лицом. Я знаю, что лучше попытаться упасть на руки, чем на плечи. Наряду со сломанными ребрами всю тяжесть падения принимает на себя раненная нога. Думаю, раны снова открылись. От боли я не могу дышать, меня пронзают копья агонии. Даже вдохнуть не могу. Я медленно прерывисто вздыхаю - лицо в грязи, ноздри забиты грязью, глаза жжет от грязи. Нож по-прежнему зажат в кулаке, и я прикладываю все свои силы, чтобы заскрипела рукоятка. Кашляю, выплевывая грязь.

Рания уже рядом; она перекатывает меня на спину, сначала прочищает глаза, потом нос и губы. Указательным пальцем она мягко и нежно счищает каждое пятнышко. Ее глаза широко распахнуты и выражают озабоченность, пока она стирает грязь с моего лица. Пылающее полуденное солнце, садящееся между крышами соседних зданий, превращает резкие контуры ее прекрасного лица в контрастный рельеф.

Я ненавижу, что мой взгляд блуждает по ее груди, которая покачивается, когда Рания ко мне наклоняется. Я закрываю глаза и пытаюсь сфокусироваться на боли, а не на том, как она прекрасна, как сильно мои пальцы хотят скользнуть под ее футболку, чтобы коснуться шелка ее кожи. Как сильно я хочу притянуть ее, чтобы поцеловать еще раз.

Ну и время я выбрал. В ванной лежит тело мертвого мужчины, а я пытаюсь не поцеловать Ранию.

Какого черта с тобой не так, Хантер? 

Когда я открываю глаза, она, скрестив ноги, сидит рядом со мной и наблюдает; выражение ее лица наполнено теми чувствами, что я узнаю в себе. Ее ладони покоятся на моем животе, точно посередине между интимной зоной груди и эрогенной зоной ниже. Секунды проходят, наши взгляды сцеплены и ищут что-то, нерешительные, порхающие из стороны в сторону. В друг друге мы ищем смелость для первого движения: отвести взгляд, отодвинуться, или сделать это. Приблизиться. Наклониться.

Что-то теплое и текучее предупреждает меня о том, что бедро кровит. Да плевать.

Она пахнет как женщина: пот, возбуждение и дезодорант. Ее рука дрожит на моем животе. Рания глубоко размеренно дышит, будто чтобы предотвратить гипервентиляцию. С каждым вздохом ее ноздри раздуваются, а полные губы сжимаются и расслабляются, дрожа от сдерживаемых эмоций. Ее грудь поднималась и опадала, приковывая мой взгляд. Ее юбка - а она всегда носит немножко коротковатую юбку, которая обозначала ее профессию в этом мире совершенной скромности - сползла до бедер. Она небрежно прикрывает себя одной рукой. У нее бесконечно длинные ноги, мили теней и кожи притягивают мои руки к себе.

Я чертовски сильно пытаюсь сопротивляться ее гипнотическому влиянию. Я как Одиссей, привязанный к мачте и притянутый смертоносной песней сирен. Только если не учитывать, что сдерживающие меня узы слабые и скоро уже совсем развяжутся - нематериальные веревки, состоящие только из моего разрушающегося самоконтроля. Рациональность умирает в битве против силы ее красоты. Понимание правильного и неправильного становится бессмысленным от воспоминаний о том, как ее губы терлись о мои.

Черт.

Я целую ее. Двигаюсь к ней медленно, будто приближаюсь к пугливому дикому животному, подняв одну руку, чтобы потянуть Ранию вниз, к себе. Из-за страха, ее и без того большие глаза расширяются. Дрожь распространяется по всему ее телу, но она не отстраняется.

Мои жесткие потрескавшиеся губы встречаются с ее, мягкими, теплыми и влажными, и во мне взрываются небеса. Глаза сами по себе закрываются, отягощенные блаженством от ее поцелуя. Она такая нерешительная, такая аккуратная и сдержанная. Я и не смею коснуться ее. Не смею.

Поцелуй, поцелуй, просто поцелуй. Но, Боже, какой же он невероятный! Я возбужден, напряжен и тверд из-за ее вкуса, из-за ощущений. Опьяненный ею. Я трясусь с ног до головы от попыток держать руки при себе и продолжать целомудренный поцелуй. Это заранее проигранная битва.

Потом ее рука покидает колено и касается моего лица - ладонью к щеке - накручивая на пальцы волосы у уха. Что-то внутри меня набухает до немыслимых размеров из-за нежности этого жеста; оно будет расти, пока я не лопну, не заплачу или не закричу от радости. Простое невинное прикосновение, в котором так много смысла. Женщина, которая продает прикосновения, которая, должно быть, видит в мужчинах лишь злобных тварей, которая видела худших монстров, которыми могут быть мужчины, целует и касается меня.

А ей не следует. Я ведь ничем не лучше. С ножом, с пистолетом. Я убивал голыми руками. Разрушал винтовкой семьи. Делал столько ужасных вещей…, и я ее жажду, хочу ее. Мне нужна она, и это плотская нужда.

Ей нужен Прекрасный принц, который на руках вынесет ее из этого ада грязи, греха и войны. Я не такой. Но пока ее губы движутся на моих, ее язык порхает по зубам и сплетается с моим, ее руки сжимают мое лицо, чтобы притянуть меня ближе, чтобы углубить поцелуй. Контроль рук рушится из-за страстности ее поцелуя, и я внезапно понимаю, что обхватил ее за талию, всего лишь за талию — выше бедер и ниже груди.