– - Такъ то Михайловы: по Ивашкe рубашка... А шампанское, правда, можно было смeло все взять русское, это ты была права... Написано "Grand Champagne", и все равно никто не умeетъ различать, какое русское, какое французское. На слeдующiй раутъ возьмемъ все русское.

– - Охъ, ради Бога, не говори о слeдующемъ раутe, дай передохнуть... Муся, ты, конечно, узнала платье Глафиры Генриховны? Это та самая модель Бризакъ, только ихняя Степанида сдeлала воротникъ крепдешиновый вмeсто point de Venise, я сейчасъ узнала... И такой же поясъ съ камеей. По моему, такъ себe, а? А Анна Сергeевна совсeмъ невeстой разрядилась для своего Скворцова, только онъ на нее и не смотритъ, со стороны совeстно. {75}

– - Бросьте говорить о тряпьe и косточки дамамъ перемывать... Какой молодецъ Шаляпинъ!.. Это очень удачно вышло, я и думать не смeлъ, что онъ будетъ пeть. Онъ нигдe не поетъ... Вeдь мiровая величина!.. Три тысячи за спектакль пожалуйте. А у того, бeднаго, голосъ маленькiй, но препоганенькiй.

– - Это твоя была выдумка. Жаль четырехсотъ рублей.

– - Не деньги насъ, а мы ихъ нажили. Ничего, всe были очень довольны, гораздо легче съ музыкальнымъ отдeленiемъ. А англичанинъ произвелъ страшный эффектъ, я видeлъ... Хорошо, подлецъ, форму носить, на Фоминe земгусарскiй мундиръ сидитъ хуже...

– - Мусенька, у тебя глаза слипаются, иди спать, моя милая. Впечатлeнiя завтра...

– - Да, я иду... Спокойной ночи...

– - А поцeловать маму?.. Спокойной ночи, мой ангелъ...

– - И не оставайся долго въ ваннe, Мусенька, это нездорово... А ты еще посидишь со мной, золото, я папиросу докурю?.. Ты знаешь, я окончательно убeдился, что Николай Марковичъ просто недалекiй человeкъ. Вообрази...

– - Большое открытiе: я всегда говорила, что онъ дуракъ...

Муся прошла въ свою комнату и, не зажигая свeта (лампочка горeла въ корридорe), сeла на край кушетки. Ея комната тоже была приведена въ полный порядокъ,-- на случай, если-бъ сюда во время прiема пожелала заглянуть какая-либо гостья. Пахло земляникой,-- отъ крема, которымъ пользовалась "маникюрша". Муся такъ сидeла нeсколько минутъ, затeмъ встала, сняла платье, вытянувъ вверхъ руки, и открыла шкафъ, изъ {76} котораго пахнуло духами. Муся хотeла было повeсить платье, но остановилась передъ такой затратой энергiи и бросила платье на стулъ, затeмъ занялась своимъ сложнымъ дамскимъ хозяйствомъ. Она распустила волосы, зажгла свeтъ надъ туалетнымъ столикомъ. Хрустальные флаконы на столикe вспыхнули разноцвeтными огнями. Освeтилась мебель бeлаго дерева, крытая бeлымъ атласомъ, кровать съ бeлымъ кружевнымъ одeяломъ, яркiе переплеты книгъ на этажеркe, маленькое пiанино въ углу. Муся очень любила свою комнату,-- но пiанино ей подарили родители ко дню рожденiя уже два года тому назадъ, туалетный столикъ съ хрустальнымъ приборомъ годомъ раньше, а бeлая мебель была заказана еще тогда, когда они только стали богатeть и выходить въ люди. Мусe вдругъ захотeлось плакать. "Нeтъ, положительно, я глупeю"...-- подумала она.-- "Вeдь, ничего рeшительно не случилось: ничегошеньки, какъ говоритъ папа. Только еще одинъ безрезультатный вечеръ"... Она сквозь слезы улыбнулась газетному слову "безрезультатный".-- "Какой же могъ быть результатъ? Сто такихъ вечеровъ было и еще сто будетъ. Не изъ-за этого же плакать... Да, но такъ дальше продолжаться не можетъ, я больше не могу такъ жить съ ними..."

Она обрызгала себя духами изъ пульверизатора, оглянулась на холодную нарядную постель,-- ей не хотeлось ложиться. Муся подошла къ пiанино и безшумно подняла крышку. Нечего было и думать о томъ, чтобы играть въ такой часъ. Муся порылась въ нотахъ, отыскала "Заклинанiе цвeтовъ" и однимъ пальцемъ почти неслышно тронула нeсколько клавишей. "E moi -- o fiori,-dall' olezzo sottile,-- она мысленно переводила итальянскiя слова,-Vi-faccia-tutti-aprire -- La mia man {77} maledetta"... "Какая-то дьявольская сила изъ него лилась, когда онъ это пeлъ, мурашки пробeгали. И смотрeть на него было страшно... Настоящiй демонъ"... Въ ту минуту, когда Шаляпинъ пeлъ знаменитую фразу (ему согласился аккомпанировать передовой композиторъ), рядомъ съ Мусей находился Клервилль. Позади нихъ, немного сбоку, откинувшись на спинку стула, сидeлъ Александръ Браунъ. Она почувствовала на себe его взглядъ, оглянулась и почему-то вздрогнула. "La mia man maledetta",-- повторила негромко Муся. "Англичанинъ красавецъ, но глупостей я изъ-за него не сдeлала бы... Впрочемъ, это только въ романахъ барышни дeлаютъ глупости... Во всякомъ случаe, не у насъ... Такъ видно и проживу безъ глупостей и безъ ivresse,-- а объ ivresse буду читать у Колеттъ... Тотъ мальчишка, кажется, въ меня влюбился",-- вспомнила она съ внезапно выступившей улыбкой.-- "Вотъ это побeда: его еще въ уголъ ставятъ... Посмотрeть бы на него въ углу... Мальчишка хорошенькiй... Да, безрезультатный вечеръ",-- подумала Муся и опустила крышку пiанино.

XV.

– - Въ сотый разъ говорю не засиживаться такъ поздно, самой себя стыдно, ей Богу,-- сказала Наталья Михайловна, какъ только полуодeтый швейцаръ, не смягченный полтинникомъ Николая Петровича, сердито закрылъ за ними дверь.

– - Что-жъ, было очень прiятно, они все-таки хорошiе люди,-- лeниво отозвался Яценко, поднимая воротникъ.

– - Папа, вы, кажется, мало дали швейцару.

– - Ты сколько далъ? Полтинникъ? Предостаточно. Этакъ отъ всeхъ ему сколько набeжитъ... {78} Тебe когда завтра на службу? Въ которомъ часу проклятый допросъ?

– - Днемъ. Успeю выспаться,-- нехотя отвeтилъ Яценко, недовольный тeмъ, что жена его вмeшивалась въ служебныя дeла.

– - А ужъ тебe, Витя, совсeмъ ни къ чему ложиться съ пeтухами. Вотъ вeдь завтра опять въ училище не пойдешь...

– - Что?.. Да... Ничего, мама,-- сказалъ разсeянно Витя.

Онъ былъ очень взволнованъ. "Неужели влюбился? Неужели это такъ можетъ быть?" -- спрашивалъ онъ себя. Муся на прощанье крeпко пожала ему руку и спросила, приметъ ли онъ участiе въ ихъ любительскомъ спектаклe, если спектакль состоится.-- "Я буду счастливъ!" -- сказалъ Витя и въ самомъ дeлe вспыхнулъ отъ радости. "Неужели будетъ спектакль? Тогда на репетицiяхъ будемъ видeться постоянно"... Витя чувствовалъ себя къ концу вечера побeдителемъ, отъ его смущенья не оставалось и слeда. Этотъ вечеръ начиналъ его карьеру свeтскаго человeка.

– - Извозчикъ!
– - закричалъ Яценко.-- Извозчикъ!.. Помeстимся на одномъ?

– - Вы съ мамой поeзжайте, а я пeшкомъ приду... Хочется пройтись...

– - Ну вотъ, оставь, пожалуйста! Незачeмъ тебe въ шестнадцать лeтъ одному прохаживаться ночью по улицамъ...

Сзади блеснулъ свeтъ, дверь снова открылась, ка улицу вышелъ Браунъ, за нимъ Клервилль. "Кажется, не могли услышать",-- тревожно подумалъ Витя. Яценко приподнялъ мeховую шапку въ отвeтъ на ихъ поклонъ и сказалъ "Мое почтенье". Витя сорвалъ съ себя картузъ и высоко помахалъ имъ въ воздухe. Англичанинъ раскуривалъ папиросу. Витя почти весь вечеръ, съ {79} отъeзда Шаляпина, съ восторженной завистью слeдилъ за майоромъ Клервиллемъ. Онъ никогда не видeлъ такихъ людей. Фигура англичанина, его увeренныя точныя движенiя, его мундиръ съ открытымъ воротникомъ и съ галстухомъ защитнаго цвeта, все казалось Витe необыкновеннымъ и прекраснымъ. Онъ вообразилъ себя было англiйскимъ офицеромъ,-- не вышло, да и извозчикъ подъeхалъ. Николай Петровичъ помогъ женe сeсть въ дрожки. Витя покорно полeзъ за ними и кое-какъ помeстился посрединe. "Точно на рукахъ"...-- скользнула у него непрiятная мысль. Онъ вдругъ пересталъ сознавать себя свeтскимъ человeкомъ и почувствовалъ еще большую, чeмъ обычно, зависть къ взрослымъ свободнымъ людямъ. "Можетъ, они вовсе и не домой теперь, а куда-нибудь въ такое мeсто...".

– - По Пантелеймоновской прямо,-- сказалъ извозчику Николай Петровичъ.

– - Любите ли вы этотъ вечеръ?
– - спросилъ майоръ Клервилль, продолжая говорить по русски, какъ въ теченiе всего прiема.

Англичанинъ былъ въ возбужденно-радостномъ настроенiи, почти въ такомъ же, какъ Витя.

– - Люблю,-- мрачно отвeтилъ Браунъ.

– - Этотъ человeкъ Шаляпинъ! Я восхищаюсь его... Идемъ пeшкомъ въ отель!

– - Что? Что вы говорите?
– - вздрогнувъ, спросилъ Браунъ, точно просыпаясь.