— Ну, ежели ты возражаешь, — попробовал я ухватить кабана за хвост (оный, кстати, растворился в темноте), — то я и не претендую. Не вышел рылом, пойду мимо…

— И от дочки откажешься?

— А на фиг я ей без царства? Принцесса должна царицей становиться, — уверенно ответил я.

— Как же так, милый?! — возмущенно соскочила с моих рук мохнатенькая принцесса. — А любовь?

Ух, принцесса с рук — на крыльях дух!..

— Ну, коли я вам не подхожу… — вздохнул я, внутренне радуясь, что дело движется к развязке.

— И человека с человеком любовь соединяет, а уж троллицу с человеком без нее никак не соединить, — продолжила свою лирику моя незримая зелененькая. — Потому что любовь — это готовность к взаимному сближению, готовность чем-то пожертвовать.

— Да, пожалуйста, — осмелел я, помня первоисточник (почему бы не сыграть пьеску?) — Что вам надо? Одежду снять? Так любуйтесь, — я скинул с себя рванье (как оно на мне оказалось?). Все равно ж темно. И только после этого сообразил, что темно только для меня. Вот стою я перед вами, словно голенький… Почему «словно» — голый и есть.

— Фу, до чего же он уродлив, — поспешил подтвердить мою догадку чей-то брезгливый голосок. — Голый, как лягушка! Бр-р-р…

А меня понесло! Наверное, потому, что страх во мне постепенно переползал в ужас. Не тьма меня пугала, не страхолюдные мои представления троллей — это все было понятно, объяснимо, даже привычно. Ужас возникал где-то между пупком и копчиком, и ледяной сосулькой пронизывал нутро. Я и пытался его переговорить.

— Хвост мне хотите приделать? Так вот вам зад мой — приделывайте, только с парадным желтым бантиком! Дерьма коровьего пожевать, лакомства вашего — тащите! Сожру, только не обижайтесь, если блевать начну, а то и мочой кабаньей — вином вашим запью и обойдется, глядишь…

— М-да, правильно ваши мудрецы человеческие говорят: многия знания — многия печали… — тяжко вздохнул Владыка не то горный, не то подземный — я уже запутался, ибо если ты горный, так и возвышайся на горных вершинах под чистым небом, а они у черта, похоже, в заднице пристроились с комфортом.

— Особенно, когда знания — ложные, — закончил мысль владыка.

— Что значит ложные? — удивился я. — Я пьесу хорошо знаю.

— А жизнь? — усмехнулся голосом главный тролль.

— Жизнь разная, — заметил я философски, — ее знать невозможно… Так чего ж вам от меня надо?

— А скажи, чем различаются человек и тролль? — проигнорировал мой вопрос папенька.

О! Это уже по тексту… А притворяется, что не спектакль… Меня не проведешь.

— А ничем, как показала проверка на мшистой лужайке, — хмыкнул я, внутренне холодея от подступающего к горлу ужаса. Язык еле ворочался, но я знал, что пока я могу говорить, я еще не сошел с ума. — Что дочка твоя, что мои прежние подружки — невелика разница. Наверное, твоя поголодней, так насытиться недолго.

— Не охальничай, поганец! — прикрикнул оскорбленный отец бывшей девицы. — Ты в общем плане отвечай!

— А в общем — один черт! Или тролль… Кто сильней, тот и прав… Кто богаче, тот умней… Щиплет малюсенький, крупный грызет, как сказал классик.

— Сравнил, зятек, ты день и ночь… Хоть сделал женщиной ты дочь… Я с ней еще поговорю… Но не заметит лишь слепой, сколь мы различны: людь и тролль.

— Ну, волосата, зелена, страшна немножечко она… Но очень ласкова, страстна — была б отличная жена. Хотя я здесь у вас — слепец… Что было там, наверно, морок… Куда ты гнешь, скажи, отец?

— Всяк человек стремится стать, всяк тролль стремится быть вовеки. Мы — ваша цель, мы те, к кому идти вам надо по уму… Да только ум ваш слеп и глух и даже не спасает нюх, поскольку он на ложь настроен… Мы зрячи там, где вы слепы, мы там сильны, где вы бессильны. Для нас не существует тьмы, а вы, как светлячки во мраке… Ты избран дочерью моей… И долгий путь в тысячелетья ты мог бы враз преодолеть, но… должен сам того хотеть…

— О, как ты складно можешь петь! — выдавил я из себя вместе с комьями ужаса. — Зачем меня ты держишь в страхе? Я еле жив, почти безумен, а ты мудришь… Садист ты? Дурень?

— О чем ты? — удивился он. — Ах, понял… Это — чтобы вы от троллей вдалеке держались… Ведь человек, увидев палец, готов и руку откусить… Сейчас ослабим мы защиту…

И, правда, полегчало. Меня уже не выворачивало от ужаса, а только потряхивало от страха.

— А ты силен! — оценил папенька. — Недаром избран был дочуркой… Другой давно уж стал бы чуркой, а ты изволил и шутить… Но все ж решай… Не зря вам сказку рассказали, про то, как Вечный Ёргирмунд, Змей Мировой, поглотит и богов всесильных, и ваш, богам подвластный мир… Намек… И светоч путеводный…

— Мне стать мохнатым и трехглавым?! Иль змеем с той же красотой? Людей пугать мне не по нраву.

— Трехглав твой страх… А страх от темноты незнанья.

— Так просветите, Тор вас разрази! — потребовал я истерическим тоном, сорвавшись в визг.

— Понять нас может лишь один из нас. Не в скрытности проблема, а в глубине мышления и чувств. Тролль чует мироздание, а человек — себя. У человечества понятий нет для пониманья сути мирозданья, — продолжал самопиар Главный Местный Тролль.