Последствия не замедлили сказаться. Вскоре капитан Мак-Ивор сделался до крайности веселым и смешливым. Он хохотал до слез при каждой шутке своих собеседников, находил, что каждый из них что называется добрый малый — a good fellow, — и сам старался по мере сил не отставать от них в остроумии. В тоже время он сделался до крайности откровенным и без малейшей утайки рассказал новым приятелям всю свою жизнь. Оба друга скоро узнали, как еще в Оксфорде мистер Мак-Ивор ухитрился задолжать некоему Айзеку Абрагамсону несколько тысяч фунтов, причем этот Айзек, пользуясь молодостью и неопытностью слишком юного студента, ссужал его какими-нибудь двумя-тремя десятками жалких гиней и заставлял подписывать за это векселя на целые сотни. "Это — так только пишется, просто для одной формы", уверял Мак-Ивора благодетельный сын Израиля, но когда будущий капитан Ост-Индской службы достиг совершеннолетия, то все эти векселя с набежавшими процентами были представлены ко взысканию…

— Да, господа, если вам случится быть в нашей дорогой горной Шотландии, — говорил словоохотливый Мак-Ивор, — вы увидите там, недалеко от Ивернесса, на скале, замок Ивор… Не заезжайте в него, господа: там хозяйничает теперь этот проклятый соплеменник Биконсфильда и Ротшильдов. Он расположился со своими бесчисленными Айзеками и Саррами в моих старинных прадедовских залах, засиживает старые резные кресла и собирает в свой бездонный карман мои доходы, а мне высылает сюда, всего-на-всего, одну только шестую часть… Но ведь это такая мизерная сумма господа, что на нее нельзя иметь даже порядочного хереса! Один Бог знает, когда это кончится, когда насосется наконец эта пиявка — Айзек! Особенно скверно мне приходилось, когда я служил в Англии, в кавалерийском полку. Товарищи все богатые люди, у меня же к несчастью только — одно громкое имя… Именно, господа, к несчастью: ведь вы знаете — noblesse oblige [56] … Постоянные кутежи, карты, пари — все это требовало денег и денег, а меня уж опутал своей сетью векселей этот проклятый жид и аккуратно высасывал из моего кармана каждую гинею, едва только она там заводилась. Я с горя начал пить и дошел до того, что товарищи стали звать меня — вместо Мак-Ивор — Mac'Ivre, Mac'Ivrogne, Mac'Ivresse [57] … Несчастья довели меня до того, что в одну трудную минуту я очутился в компании с шулерами. В прежнее время вы не выиграли бы у меня ни одного шиллинга. Кажется, я и теперь еще не забыл этого искусства… Вот, посмотрите, эта дама должна упасть направо… Видите? Валет — налево… Видите? Он падает налево…

С этими словами капитан Мак-Ивор, на глазах приятелей, несколько раз передернул довольно чисто и проворно.

— Как видите, еще не забыл, — продолжал он, окончив свои шулерские фокусы. — По счастью, судьба избавила меня от профессии шулера. Мой добрейший дядя, полковник Мак-Ивор, который, между прочим, относится ко мне с почтением, как к главе фамилии… Да… так дядя купил мне патент капитана и отправил в Индию. Здесь я служу, как видите… С заблуждениями молодости я разделался начисто… В карты не играю… разве изредка… На женщин не трачусь… Да помилуйте, что здесь за женщины! Ну, от вина, положим, я не отказываюсь… но… пью крайне умеренно… и… и если-б меня увидел теперь кто нибудь из старых товарищей… то… то конечно не назвал-бы… не назвал бы меня Mac'Ivre…

С этими словами "умеренный" капитан положил оба локтя на стол, склонил на них свою отяжелевшую голову и заснул сном праведника.

Оба друга несколько времени молча созерцали эту картину. Авдей Макарович от такого созерцания даже почувствовал нечто вроде угрызений совести. По этому поводу он уже намеревался сказать своему коллеге что-то вроде того, что стыдно обижать такую добрейшую овечку, как вдруг, подняв глаза, он, за спиной капитана, в черном четырехугольнике двери, открытой в коридор, заметил какую то белую фигуру, делавшую таинственные знаки. Профессор приложил палец к губам по адресу Грачева и осторожно, на цыпочках, выбрался из залы.

В коридоре, прячась в темноте, стоял Нарайян в белой кисейной тунике брамина. Авдей Макарович вошел за ним во внутренность храма.

— От души благодарю вас и вашего друга, мистер Сименс, — сказал Нарайян, крепко пожимая руку профессора, — вы спасли мне жизнь. Благодарность моя иссякнет только вместе с жизнью…

— Совершенные пустяки, мистер Нарайян… Право, благодарить не стоит, — отговаривался сконфуженный профессор. — Наконец, мы обязаны были это сделать, потому что вы попались в руки сыщика по нашей вине…

— Нет, сагиб, не отказывайтесь от моей благодарности. Это благороднейшее из человеческих чувств и только им одним я могу заплатить за вашу услугу.

— Ну, полноте, мистер Нарайян… Мы оба так рады, что вы снова свободны… Жаль только одного, мистер Нарайян… Но что же мы тратим время? Ведь вам нужно скрыться как можно скорее, пока вас не хватились.

— Успокойтесь, сагиб: меня не хватятся до утра. А здесь я в полнейшей безопасности. Вы видели, войдя сюда, я запер дверь? При малейшей попытке отворить эту дверь, я скроюсь мгновенно, так что и вы не успеете заметить, куда я скрылся, и целые тысячи английских сыщиков не найдут даже моих следов, хотя бы им пришлось разобрать по камню весь храм… Так чего же вам жаль, мистер Сименс?

— Да это пустяки, мистер Нарайян… Пожалуй, вы еще снова попадете в беду.

— Я догадываюсь о чем вы хотите сказать, сагиб. Дело идет о рукописи, неправда-ли? Будьте покойны: прочту и переведу вам ее во чтобы то ни стало. Я скоро дам знать, где мы снова можем сойтись безопасно.

Нарайян вынул из волос длинную черепаховую спицу и разломал пополам.

— Вот, сагиб, — продолжал он, подавая профессору одну половинку, — к вам сегодня или завтра явится человек с другой половиной и когда обе половины сойдутся в изломе, вы можете смело следовать за посланным: он приведет вас прямо ко мне. Не бойтесь, в какие бы страшные места ни повел он вас, с вами не случится ни малейшей неприятности. Вас будут тщательно охранять от всякой опасности. Можете вполне положиться на слово преданного… друга, если позволите так выразиться. А теперь, до свидания, сагиб.

— До скорого свидания, мистер Нарайян.

— Позвольте еще раз пожать вашу руку, мистер Сименс. Не забудьте передать мою благодарность вашему другу. Дверь здесь, сагиб. Только отодвиньте задвижку.

Когда Авдей Макарович, отворив дверь, снова оглянулся во внутренность храма, Нарайян уже исчез, как будто провалился сквозь землю.

Также на цыпочках, без малейшего шума, профессор воротился в залу, где Грачев все еще наслаждался созерцанием спящего капитана.

— Ну, что? — спросил Андрей Иванович, — это был Нарайян?