— Иди-иди, а с ними я разберусь...

Даниил послал Ивана Пономаря за пушками к ближним воротам.

— Давай, Ваня, быстро к Аталыковым воротам и пять пушек на двор...

— Исполню, воевода, — ответил Пономарь, сел на коня и поскакал.

Даниил в это время осматривал палаты князя Шемордана. Жалел, что не суждено с ним встретиться. Его казнили ещё при малолетнем хане и ханше Сююн-бике. Теперь вот и палаты его, самые красивые в Казани, могут разрушиться, потому как там тоже засели казанцы.

Той порой князь Микулинский распорядился пушками быстро и просто. Он взял лестницу на второй ярус под прицел пищалей, запустил двести своих воинов в зал, кои часть женщин вынесли на руках, часть вывели, и уже через десять минут зал был пуст. Прогнали женщин из поварни, из камор — весь низ был очищен от них. Велели им сидеть в углу двора. И вот появились конные упряжки с пушками. Их поставили в ряд по заплоту у ворот так, чтобы те, кто засел в доме, не могли достать их стрелами, но видели, как пушкари заряжают пушки, подносят к ним фитили. Когда всё было готово, князь Микулинский сказал Даниилу:

— Теперь за тобой слово, Адашев. Пушки-то ведь твои.

— Спасибо за доверие, князь-батюшка.

Даниил подошёл к пушкарям.

— Касьян, — сказал он наводчику первой пушки, — посмотри на светёлку. Красивая она?

— Красивая, воевода.

— А есть в ней кто?

— Чую, как в улье пчёл. И жалами целятся.

— Снеси эту светёлку!

— Так это мы за милую душу. — Он крикнул брату: — Эй, Киря, давай в две пушки по окнам светёлки!

Касьян склонился к пушке, поправил её, чтобы выстрелить вверх, и поднёс фитиль. Раздался выстрел.

Ядро пробило светлицу. Тут же прозвучал второй выстрел, и в светлице стало что-то рушиться, заваливаться.

— Пушкари, навести по окнам второго яруса! — распорядился Даниил.

— Так держать, — подсказал Даниилу князь Микулинский.

— А по-иному и не быть, — отозвался Даниил и добавил: — Молвил ты, князь-батюшка, что последнее слово за мною. Вот и пойду, донесу его до обречённых.

В Казани уже наступила тишина. На царском дворце взметнулся стяг Русского государства. В городе не было слышно выстрелов пищалей, пушек, лишь кое-где раздавались крики, звон сабель: русские штурмовали последние дома, занятые казанцами. Даниил шёл в этой тишине по двору, вымощенному камнем, и его шаги гулко звенели. Он подошёл к окнам, одно из которых было полуоткрыто.

— Воины славной Казани, нукеры, последний раз призываю вас сдаться на милость царя-батюшки всея Руси. Пушки заряжены, смотрят на вас. Вы слышали предупредительные выстрелы. На размышления вам счету до ста. Или сдаётесь, или мы стреляем. Раз, два, три, четыре, пять...

В это мгновение окно распахнулось, и в Даниила выпустили стрелу из лука. Но стрелка, очевидно, подтолкнули, и она улетела в сторону.

— Даниил, остерегись! — крикнул князь Микулинский.

К Адашеву бежал Пономарь, чтобы защитить его своей грудью. А Даниил продолжал считать:

— Восемьдесят один, восемьдесят два, восемьдесят три...

Вновь распахнулось окно, и показался человек с белым платком в руке.

— Выходите по одному! — крикнул Даниил.

— Но мы хотим знать, будут ли нам сохранены жизнь и свобода?

— Царь вас помилует, как миловал Тюбяк-Чекурчу и Шиг-Алея. Счёт окончен, выходите!

— Мы выходим, — последовал ответ.

— Ертаульцы, к крыльцу! Встать по обе стороны! Да заднее крыльцо перекройте! — крикнул своим воинам Микулинский.

И тотчас человек тридцать побежали исполнять волю князя. Все во дворе замерли. Минуты тянулись, как вечность. Но вот показался первый нукер — высокий, сильный воин — с платком в руке. В другой руке он держал саблю, которую бережно положил на землю. Появился второй, третий, четвёртый воин. И пошли, пошли... Многие бросали сабли со злостью, и не было в глазах смирения. Они ещё надеялись отомстить гяурам. Вышли из палат князя Епанчи из Засеки триста сорок три воина отборной гвардии хана Едигера. Они сдались потому, что знали: хан Едигер пленён. В разбитой светёлке воины Микулинского нашли семь трупов.

— Вот и всё, князь-батюшка. Моё слово прозвучало, — сказал князю Микулинскому Даниил.

— Ты настоящий воевода, — только и ответил князь. — Веди же их к царю. Это твоя добыча.

— Уволь, князь-батюшка. Мне надо к пушкам мчать, — проговорил Даниил, а сам, пройдя вглубь двора, где тесной толпой стояли женщины, сказал им:

— Идите по домам. Ничьей власти над вами нет.

Казань погружалась в сумерки. Где-то в стороне Аталыковых ворот что-то горело, оттуда несло смрадом. Всюду на улицах были русские воины, и они не знали, что делать: всё так неожиданно завершилось. Даниил с Иваном ехали по городу и оба молчали. Лишь когда услышали, как один воин сказал другому: «Щей бы сейчас с белыми грибками похлебать да к бабе под бок — вот сладость!» — Даниил нервно засмеялся и воскликнул: