— Ванюша, всё у нас идёт во благо. Отозвался Степан. Он близко и ударит по ордынцам вкупе с нами, в спину крымчакам. Помни: держи возле себя стрельцов. Как сойдёмся с врагом, дашь выстрел из пищали. Это будет знаком для Степана.

— Всё так и сделаю, — отозвался Пономарь. — А после надо уплывать отсюда, Фёдорыч.

— Я так и мыслю, но пока рано об этом думать.

Пришло время выступать. Вышли в поле за стены крепости почти пять тысяч воинов и сотни русичей, освобождённых из неволи. Темноты не было: светила полная луна. Да это было и кстати. Впереди в линию шли пятьсот стрельцов. Их залп по врагу должен был возвестить сечу. Стрелы тоже полетят в стан крымцев. Но главное — добраться до них и сойтись впритык. Даниил и Иван шли со своими сотнями следом за стрельцами. Становище ордынцев уже близко. Но что это? В нём всё в движении, оттуда доносятся крики. Стало понятно, что крымцы тоже решились на сечу. Они пренебрегли привычкой биться с врагом лишь при свете дня и развёрнутым строем уже идут к крепости. Вот до них не больше ста сажен. Лунный свет заливает их ряды. Даниил с Иваном дают стрельцам команду открыть огонь из пищалей. Сверкнули вспышки сотен выстрелов, полетели первые пули. Однако ордынцы продолжают двигаться. Ещё и ещё успевают выстрелить по ним стрельцы. С той и другой стороны летят стрелы, но ничто не останавливает наступающих крымцев. Они врезаются в строй русских ратников. Началась сеча. Луна помогает разглядеть врага, она за спиной русских. Иван Пономарь и его отборная сотня, все с тяжёлыми мечами, прорубают себе дорогу, как в чаще среди кустов. Сотня Даниила и сам он действуют саблями. У него тоже умелые и отважные воины.

Похоже, однако, что ордынцы настроены биться не щадя живота, и они не отступают под напором русичей. Сеча идёт равная, и лишь Богу ведомо, в чью пользу она решится: ведь ордынцев в полтора раза больше. Но в те мгновения, когда натиск татар усилился и они начали теснить русских к крепости, за их спинами возникла третья сила. До Даниила долетели крики: «Урусы! Урусы!» — и ордынцы заметались между двумя мощными силами. Их били в спину и в грудь. Они не выдержали и забегали, пытаясь вырваться с поля сечи. Но им не дали такой возможности. Они поняли, что их спасение в одном: отчаянно биться. Однако панический страх лишил их мужества, они уже не бились, а только защищались. Вскоре ратники Ивана и Степана сошлись. Они разрубили орду на две части, и каждая оказалась в «хомуте».

Занимался ранний летний рассвет. А в двух шагах ещё шла сеча. Но было очевидно, что татарская орда уже почти вся полегла и бились против русских лишь отдельные группы самых отважных, самых сильных воинов. С каждым мгновением их было всё меньше. Поднялось солнце, и оно осветило жуткую картину побоища. Тысячи павших в сече устилали поле. Рядом с одним русским ратником лежало множество убитых крымцев. Над полем разносились стоны раненых.

Даниила Адашева и Ивана Пономаря уносили с поля боя окровавленными. У Даниила кровь заливала лицо и сочилась из правого плеча. Оно было пробито копьём. И не было рядом неизменного Захара: он пал в сечи, защитив от смертельного удара своего воеводу. У Пономаря плетью висела перебитая левая рука, было рассечено левое бедро, правую ногу пробила стрела. Когда принесли Даниила и Ивана, над ними взялся «колдовать» охотник Ипат, который никогда не расставался с мазями и снадобьями, способными залечивать любые раны. Он взял себе в помощницы русскую полонянку.

Степан Лыков был ещё на поле боя. Он велел своим ратникам выносить раненых и павших русичей, собирать оружие.

Даниил сетовал на свои злополучные раны, страдал от потери стременного, но ему надо было собраться с духом и отдать воеводам и тысяцким важные распоряжения. Он был уверен, что кому-то из ордынцев удалось остаться в живых и вырваться из сечи и теперь они скачут за помощью. Но Даниил не желал в этот час новой рубки с врагом. Он понял, что пришло время покинуть Гезлёв. Мыслил он так: уцелевшие воины обоих полков уходят побережьем на северо-запад, и он с ними; возглавит полки Степан — ему это посильно; все раненые, все освобождённые полоняне отправляются морем в Ярылгачскую бухту и там ждут пешую рать. Даниил приказал телохранителям найти всех воевод и привести их к нему. Пришли только Степан, Якун и тысяцкий Никодим.

— А где же Пономарь? — спросил Даниил.

— Весь изранен, батюшка-воевода, лежит в кибитке, — ответил Никодим.

— Экая досада. Так прикатите кибитку сюда, — распорядился Даниил.

Вскоре кибитку привезли во двор мурзы, где располагался Даниил.

— Как ты, побратим? — спросил он Ивана.

— Да вот, казню себя за то, что подставил руки и ноги.

— Ваня, ты скоро встанешь в строй. А сейчас тебя повезут на корабль, и ты поведёшь все струги и ладьи в Ярылгачскую бухту. И вот что ещё: не оставляй в бухте Гезлёва ни одного судна, ни одной лодки. Люда у нас прирастает, да и рать ещё пополнится.

— Так и сделаем, Фёдорыч: все до последней лодки заберём.

— В помощь тебе новгородец Улеб. Он знает, как ходить морем. Так я говорю, Якун?

— Надёжный мореход, — ответил воевода Якун, вставший на место Пономаря.

— Теперь говорю вам, Степан и Якун, тебе, Никодим, тоже. Поднимайте всех воинов, и пусть они возьмут в городе все корма, какие есть, и погрузят на струги и ладьи. Нам с вами до Руси ещё далеко: не помирать же с голоду. И помните: делайте всё быстро, потому как после полудня уходим.

Даниил устал. У него закружилась голова от потери крови. Он закрыл глаза. Сколько времени был в забытьи, он не мог бы сказать, но когда открыл глаза, то увидел рядом с собой лазутчиков Митяя и Фадея.

— Прости, батюшка-воевода, что разбудили, — тихо сказал Митяй.

— С чем вы пришли? Где Антон? — обеспокоенно спросил Даниил.

— Он жив, но вытянет ли себя из небытия, не знаю. Его сильно ранило, — ответил Митяй. — Мы его на струге отправили на корабль.

Фадей полез за пазуху, достал что-то, завёрнутое в тряпицу, и, подавая Даниилу, сказал:

— Вот это он тебе велел передать.

Даниил развернул тряпицу и увидел маленькое чудо. На ладони у него лежала исполненная на мраморе камея с образом Екатерины. Портрет был создан в профиль, тонок и даже ювелирно. От него было трудно оторвать глаза. И вот она, ямочка на левой щеке. Он так любовался ею!

— Господи, как прекрасна Катюша! И какой же ты чародей, Антон! — Даниил почувствовал, что он плачет.

Митяй и Фадей молча поклонились Даниилу и, не замеченные им, ушли. А Даниил вытер наконец слёзы, приложился к камее и поцеловал её. Перед его взором промелькнули лики Глаши, Олеси, и он держал в руках образ своей первой любви. «Неисповедимы пути Господни», — подумал он и, вновь закрыв глаза, уснул.