Вторник, 2 сентября.

Сегодня наконец-то хорошая погода, и мы отправились большой компанией в лодке самоедов, которой они же сами и управляли, на запад в гости на Лебяжий остров. Просто невероятно, как здесь мелко вдоль низменного берега! И нет никакой возможности пристать к берегу — приходится бросать якорь в нескольких метрах от земли. Мы проплыли через первый пролив, западнее Носоновского острова, который очень напоминал морскую бухту меж двух низких островов. Земли на севере видно не было, так что пролив, верно, тянулся до самого моря.

И на севере, и на юге всё время появляются и исчезают миражи: низкий берег по мере удаления от него как будто поднимается в воздух и медленно тает, оставляя после себя блестящую водную гладь. И так каждый день. Никогда ранее не доводилось мне видеть ничего подобного и так часто. Вероятно, причина в речной воде, которая намного теплее холодного воздуха, поскольку Енисей течёт с юга на север и неминуемо нагревает этот самый воздух, соприкасающийся с поверхностью реки. На границе соприкосновения и происходит полное отражение «изображения» противоположного берега. Мы, как в зеркале, видим вторую землю, лежащую ещё ниже, чем её реальный прототип. Это явление того же рода, что фата-моргана в пустыне, и не имеет ничего общего с рефлексией, как считают некоторые.

Южный мыс узкого островка к западу от протоки довольно высокий, и там жил купец. По соседству притулились несколько землянок, два-три чума и парочка деревянных домишек.

Этот островок отделяет от большого острова узкий пролив. На втором острове, расположенном ещё дальше на запад, было четыре чума, принадлежащих самоедам с западного берега Енисея и юракам, которых было в том становище подавляющее большинство. Рядом в землянке жил русский перекупщик рыбы.

Когда мы сошли на берег этого острова, одна лодка как раз отправлялась на рыбную ловлю неводом. Среди «экипажа» было двое братьев-юраков ярко выраженного семитического типа, а остальные рыбаки были самоедами. У братьев-юраков на двоих было 72 оленя, которые сейчас паслись в тундре на восточном берегу Енисея, а хозяева их тем временем ловили тут рыбу. У самоеда, который выглядел беднее всех, оказалось в собственности всего десяток оленей. Когда я заметил, что вряд ли на это можно прожить, он отвечал, что никак нельзя.

Мы заглянули в чумы и к юракам, и к самоедам, но не нашли между ними особой разницы.

Познакомились мы и со старейшиной юраков, у которого было две жены. Он был уже почтенных лет и с резкими чертами лица. Он напоминал саама, но свисавшие по обе стороны рта усы — при отсутствии таковых над верхней губой — усиливали его сходство с китайцем. Старшая из жён была стара и немощна, глаза её слезились, а лицо походило на сморщенное печёное яблоко. Она тоже отдалённо напоминала норвежских саамов. Хозяин сам сказал, тыкая в неё пальцем, что такая жена больше не представляла для него интереса, а потому он завёл ещё одну — молодую, настолько молодую, что она годилась ему в дочери. Она была очень хорошенькой, и, судя по всему, довольна своей жизнью, и была горда своим положением жены старейшины, как будто она стала царицей. Тем не менее быть молодой женой старого мужа — не самая завидная доля, но уж таковы женщины на всём белом свете!

Он поведал нам, что приписан к Обдорску и должен был ежегодно зимой ездить платить за всё своё племя оброк, потому что, будучи старостой, отвечал за его сбор уплату, но теперь ему дозволили платить ясак в Дудинке.

Его звали Ябтунг Алио, а его орда (так он называл своё племя) прозывалась по его имени ордой Ябтунга. Каждый взрослый юрак мужского пола должен был уплачивать ежегодно десять рублей с полтиной, независимо от размера своего имущества и, можно даже сказать, независимо от того, жив он был или уже умер. Всё зависит от переписи населения, которая производится раз в определённое правительством количество лет. Если есть списки людей, значит, по ним должна быть собрана подушная подать. И так до следующей переписи, когда в списки вносятся изменения.

В его становище податью было обложено 32 человека (души), и за них надо было платить. В 1902 году 19 из них заплатили 250,40 рубля, а остальные платить отказались. В 1910-м удалось собрать уже только 88 рублей. И сделать с неплательщиками что-то очень сложно, поскольку на широких сибирских просторах их надо сначала отыскать.

Старейшина очень жаловался на высокий размер подати, а ведь взамен юраки от государства ничего не получали. Да и что они могут получить такого, что имеет действительную ценность для кочевников? Они не получают образования, не ходят в школы, у них нет священников, врачей, нет дорог и нет никаких средств сообщения, если не считать пароходства вниз-вверх по реке, но оно доступно лишь богатым купцам, которые наживаются на местном населении и скупают у них меха. Да ещё эти купцы спаивают туземцев водкой и прививают им вредные привычки, без которых они раньше прекрасно жили.

Единственное, что коренное население получило от своего правительства взамен ясака, — лишение местного населения части прав на рыбную ловлю в угодьях, которые принадлежали им с незапамятных времён. Сначала русские добились права ловить рыбу там же, где инородцы, а потом купили эти места на аукционах — и объявили себя хозяевами местной земли. Однако вскоре им пришлось потесниться и поделиться, поскольку местное население сохранило за собой исключительное право рыбачить в некоторых угодьях.

Может, кто-то и скажет, что зато теперь туземцы могут крестить своих детей — правительство время от времени даёт им такую возможность, но лично я не считаю это за благодеяние. Что до венчания пар и благословения церкви, то здесь это, судя по всему, происходит так редко, что местные научились обходиться своими силами.

Особенно несправедливым, с точки зрения Ябтунг Алио, был размер подушной подати — десять с полтиной, потому что самоеды западного берега Енисея платили всего три с полтиной. Возразить тут нечего — это действительно несправедливо, однако правительство считает, что енисейские самоеды беднее юраков, и это тоже правда. Хотя и юраки вовсе не богаты.