из вагона помашут... Толстовские надо б тома

пролистать. Но куда там! Присоской у роты живет.

Или мужем ей кажется вся подшинельная плоть,

двухгодичная вечная юность? Тяжелый живот

плодоносит, не в силах супружеский долг побороть?

Что бы еще-то вспомнить о службе в смешливой армии,

в придурковатой Карелии, как бы еще напрячься?

Там и природа какая-то жидкая, грязно-марлевая,

слизисто-элизийская, призрачная, стоячая.

И березняк там какой-то зябкий, алкоголический.

Вот еще шаг – и кончится всякая ойкумена...

Там древесины такое качество и количество,

как в эпицентре тунгусского феномена...

То на плацу вдруг гаркнет глоточным матюгальником

прапорщик, точно чучело, туго набитый ватой.

То замполит притащится, и дураком-начальником

надобно восторгаться с рожей молодцеватой.

Вроде незрелого яблока, вроде железной маски

сводит улыбочка лживая челюсти мне и щеки.

"Пурин, покрась казарму!" (Нет и не будет краски.)

Но пустота: "Так точно!" – в цинковом водостоке...

"Краску тебе пришлем". Краски вовек не будет...

То солдатню гоняешь пьяную, обалделую

до четырех утра... Милые все мы люди.

И никому-то до нас нет никакого дела.

"Флюоростанция" – слово какое! В строке

не умещается. Все норовит это "о"

шариком теннисным выпрыгнуть... Стрельбище вспомню в леске –

так вот патроны в обойму вставлял: одного

все не уложишь, как если бы пальцев у нас

недоставало, – нажмешь, вылезает другой.

"Флюорографию, хлопцы, проходим сейчас.

Вольно. Заправиться. Форма одежды – нагой

торс. Командирам проверить состав... Становись!

Смирно! Равненье в шеренгах. На месте шагом-м...

Марш! Ногу взяли... и-раз-два!" – И вертится мысль:

словно силлабо-тоническим пишешь стихом...

"Окает" кто там и портит? "Баранов, оглох?

Раз-два-три, раз-два-три... Прямо! Носочек!" Ну вот –

вроде пошло, полетело. И выдох и вдох

уравновешены. Катится, дышит, живет.

Не страшновато ли, грудь упирая в стекло,

в сейфе стоять на коленях почти что, задрав

вверх подбородок? Германией как понесло!

Францией хрустнуло!.. Или у голого прав

нет? Допризывникам гонор не так ли и спесь

тучные дяди сбивают за красным столом?

Током убьют, как цыпленка? Элизиум весь

внутрь спиритический впустят, как в призрачном том,

помнишь, романе, где гамбургский Коля Ростов

истосковался по доблестной шпаге своей

в высокогорном Давосе?.. О, сколько ходов

у лимфатической памяти, сколько у ней

пор, капилляров петляющих... Новокаин,

анестезия блаженная! Что бы от нас

в липком наплыве косых фиолетовых спин,

рыжих подмышек, ушей оттопыренных, глаз –

и оставалось?.. Где наш отшлифованный строй?

Флюоростанция лишь кофемолкой гудит...

Опустошенно выходят. И курят. Сырой

даже у шуток, какой-то потерянный вид.

Осатанелое какое лето в Мотке!

В стеклянной трубочке свинцовый Цельсий спятил,

вспотел. Но вытереть лицо ему – пилотки

своей не вытянет из-под ремня приятель.

Ни Реомюр, ни Фаренгейт. Поблажки,

увы, не свойственны надутой загранице.

Зато у нас, хоть прикури от пряжки,

никто не чванится, никто не сторонится.

Вот капитанище наш, до трусов раздетый,

всех-всех желающих зовет с собой бороться.

Какое зрелище! Чудовищной приметой –