Неоконченные споры
вернуться

Слуцкий Борис Абрамович
Шрифт:

Самый старый долг

Самый старый долг плачу: с ложки мать кормлю в больнице. Что сегодня ей приснится? Что со стула я лечу? Я лечу, лечу со стула. Я лечу, лечу, лечу… — Ты бы, мамочка, соснула. — Отвечает: — Не хочу… Что там ныне ни приснись, вся исписана страница этой жизни. Сверху — вниз. С ложки мать кормлю в больнице. Но какой ни выйдет сон, снится маме утомленной: это он, это он, с ложки некогда кормленный.

Женская палата в хирургии

Женская палата в хирургии. Вместе с мамой многие другие. Восемь коек, умывальник, стол. Я с кульком, с гостинцами, пришел. Надо так усесться с мамой рядом, чтобы не обеспокоить взглядом женщин. Им неладно без меня, операций неотложных ждущим, блекнущим день ото дня, но стыдливость женскую — блюдущим. Впрочем, за два месяца привыкли. Попривыкли, говорю, с тех пор! Я вхожу, а женщины не стихли. Продолжают разговор. Женский разговор похож на дождь обложной. Его не переждешь. Поприслушаюсь и посижу, а потом — без церемоний — встану. Пошучу почтительно и рьяно, тонкие журналы покажу. — Шутки и болезнь боится! — Утверждает издавна больница. Я сижу и подаю репризы. Боли, и печали, и капризы, что печали? — даже грусть-тоску с женским смехом я перетолку. Женский смех звончее, чем у нас, и серебряней, и бескорыстней. Скоро и обед, и тихий час, а покуда, дождик светлый, брызни! Мать, свернувшись на боку, трогательным сухоньким калачиком, слушает, как я гоню тоску, и довольна мною как рассказчиком. Столик на колесиках привозит испаряющийся суп, и сестра заходит, честью просит, говорит: — Кончайте клуб! Отдаю гостинцы из кулька. Получаю новые заданья. Матери шепчу: — Пока.— Говорю палате: — До свиданья.

Днем и ночью

Днем рассуждаешь. Ночью мыслишь, и годы, а не деньги, числишь, и меришь не на свой аршин, а на величие вершин. Днем загоняем толки в догмы, а ночью поважней итог мы подводим, пострашней итог. Он прост, необратим, жесток.

Минное поле

Жизнь, конечно, минное поле, что метафора и не боле, поле, а на нем трын-трава, что слова, слова и слова. Но я н'a поле, а вокруг в ящичках зеленоватых атрибуты батальных схваток — мины. На расстоянии рук, мной протянутых. Ногу поставлю как-нибудь не так, как хочу, и немедленно прорастаю взрывом и к небесам лечу. Я в пехоте, а мины все — противопехотные, то есть все против меня. Мины все прикорнули, ко взрыву готовясь. Снег сошел только что. Только что я сошел с шоссе на проселок. И оглядываюсь, как спросонок: мины! Мины! Их, может быть, сто. Тысяча! Может быть — миллион. Мины, словно моральный закон, угрожающий святотатцу. И не пробуй не посчитаться. Я не пробую. Задним ходом и рассчитывая каждый шаг, обливаясь холодным п'oтом, оглушаясь звоном в ушах, преодолевая обвал нервов, я отхожу к дороге. Руки — вот они! Вот они — ноги! В минном поле я побывал!

Школа войны

Школа многому не выучила — не лежала к ней душа. Если бы война не выручила, не узнал бы ни шиша. Жизни, смерти, счастья, боли я не понял бы вполне, если б не учеба в поле — не уроки на войне. Объяснила, вразумила, словно за руку взяла, и по самой сути мира, по разрезу, провела. Кашей дважды в день кормила, водкой потчевала и вразумила, объяснила все обычаи свои. Был я юным, стал я мудрым, был я сер, а стал я сед. Встал однажды рано утром и прошел насквозь весь свет.

Звездные разговоры

Тишина никогда не бывает вполне тишиной. Слышишь звоны? Звезда громыхает в ночи ледяной. Зацепилась зубцом за звезды проходящей обгон. Вот и дело с концом — происходит вселенский трезвон. И набат мировой объявляет пожар мировой над моей головой, от внимания еле живой. Так и заведен'o: слышать звезд на осях оборот никому не дано! Каждый сам это право берет. Посчастливилось мне — я услышал совсем молодой на родной стороне, как звезда говорит со звездой.

Осень в разгаре

Облетела листва. Сразу стало светлей между голых, нагих, обнаженных ветвей. Пурпур с золотом — вся мишура облетела. Обнажается дерева черное тело. Ничего, кроме пустоты, между мной и осеннею синею голубизной. Между солнцем и мной, между тучей и мной, между мной и небесною бездной сквозной. Только черные голые сучья тянут черные лапы паучьи. И, блистая на солнце, летит на меня лава конная синего белого дня.

«Закапываю горечь…»

Закапываю горечь на глубину души. Для этого, наверное, все средства хороши. Наверное, все способы годятся для того, чтобы забыть обиду, не помнить ничего, чтобы не помнить факты, не повторять слова. Чтоб не душа болела, болела голова.

Руки на поручне

Легла на поручень рука, и светит голубая жилка, так упоительно легка над темной тяжестью затылка. Я рядом уцепил свою, и эти руки-скорохваты вцепились в сталь, словно солдаты в оборонительном бою. И мчит сквозь ночь и дождь автобус, а в нем — сто двадцать человек, как образ мира, века образ, — сквозь ночь, и дождь, и мир, и век.