Неоконченные споры
вернуться

Слуцкий Борис Абрамович
Шрифт:

Черта меж датами

Черта меж датами двумя — река, ревущая ревмя, а миг рожденья — только миг, как и мгновенье смерти, и между ними целый мир. Попробуйте измерьте. Как море меряет моряк, как поле меряет солдат, сквозь счастье меряем и мрак черту меж двух враждебных дат. Черта меж датами — черта меж дотами, с ее закатами, с ее высотами, с косоприцельным ее огнем и в ночь переходящим днем.

Третья память

Сначала она означала обычные воспоминания, — как в кинозале, мчала кадры, кадры, кадры. Но кадры сместились, сгустились, сплотились, перевоплотились в густые и горькие чувства и в легкие, светлые мысли. Сейчас, по третьему разу, память — половодье, но в центре водоворота моя небольшая щепка, ухваченная цепко жестокосердой волною. Делает все, что хочет, третья память со мною.

Тяжелая легкость

За тяжелую легкость — истребителя или эсминца, — с поворотами, схожими с оборотом Земли, полюбились мне велосипедные спицы, в раннем детстве еще за собой увлекли. А за легкую тяжесть — луча или ветра — полюбил, когда стал выходить постепенно в тираж, скорость автопробега, мотающего километры, словно мерную ленту, выбрасывающего километраж. И тяжелая легкость, и легкая тяжесть для начала пункт А с пунктом Б для вас свяжет. А потом, как привыкнешь, так и не отвыкнешь, и, исполненный молодого огня, сядешь даже в такси и воинственно гикнешь, словно сел на коня.

Старый спутник

Словно старый спутник, забытый, отсигналивший все сигналы, все же числюсь я за орбитой, не уйду, пока не согнали. Словно сторож возле снесенного монумента «Свободный труд», я с поста своего полусонного не уйду, пока не попрут. По другому закону движутся времена. Я — старый закон. Словно с ятью, фитою, ижицей, новый век со мной не знаком. Я из додесятичной системы, из досолнечной, довременн'oй. Из системы, забытой теми, кто смеется сейчас надо мной.

Текст и музыка

Таланту не завидовал. Уму — тем более. Ни в чем и никому: не более меня вы все успели. Завидовал, что ваши песни пели. Бывалоча, любимая родня, застольничая, выспросит меня, и отповедь даю ей тотчас с жаром, что связан с более серьезным жанром. А между тем серьезней жанра нет. И кто там композитор, кто поэт — неважно. Важно, чтобы хором дружным ревели песню ураганом вьюжным. А кто поэт и композитор кто — не столь существенно. Они зато, в сторонке стоя, — вылезать не надо, — безмолвно внемлют песни водопаду, покуда текст и музыку поют.

Прощение

Грехи прощают за стихи. Грехи большие — за стихи большие. Прощают даже смертные грехи, когда стихи пишу от всей души я. А ежели при жизни не простят, потом забвение с меня скостят. Пусть даже лихо деют — вспоминают пускай добром, ни чем-нибудь. Прошу того, кто ведает и знает: ударь, но не забудь. Убей, но не забудь.

Способность краснеть

Ангел мой, предохранитель! Демон мой, ограничитель! Стыд — гонитель и ревнитель, и мучитель, и учитель. То, что враг тебе простит, не запамятует стыд. То, что память забывает, не запамятует срам. С ним такого не бывает, точно говорю я вам. Сколько раз хватал за фалды! Сколько раз глодал стозевно! Сколько раз мне помешал ты — столько кланяюсь я земно! Я стыду-богатырю, сильному, красивому, говорю: благодарю. Говорю: спасибо! Словно бы наружной совестью, от которой спасу нет, я горжусь своей способностью покраснеть, как маков цвет.

Старая фотография

Фотография старая. Я на ней — молодой. Фотография блеклая. Я на ней бодрый. Фотографию словно живою водой окропили. Меня словно вымыли в мертвой. От себя это будущее отстраня, в буре чувств, обоснованных и настоящих, фотография отодвигает меня и закладывает в дальний ящик.