«Кочерга», как сразу прозвал её для внутреннего употребления Семён, ткнула глазами в журнал регистрации и, отыскав необходимую фамилию, пояснила, что больную перевели вчера в изолятор, и что проведать её теперь можно лишь с разрешения главврача.

В то же время, понимая, что посетители истолкуют переселение Людочки в изолятор как ухудшение её состояния, сестра «Кочерга» скрипущим монотонным голосом успокоила их, сказав, что всё ещё, возможно, образуется… К тому же главврач сейчас у себя в кабинете и, если они пожелают, то имеют случай зайти в нему за разрешением на свидание.

Сёма мигом взбежал на второй этаж и постучал в дверь с аккуратной табличкой по–русски — «Главврач».

Доброжелательный женский голос пригласил войти, и из–за стола, заваленного справочниками, стетоскопами, какими–то никелированными посудинами и прочим медицинским хламом, на него глянула ясными очами врачиха со свежим, почти праздничным лицом.

Сёме показалось неудобным ломать ей отличное настроение расспросами о здоровье Людочки и просить разрешения на свидание, однако он переборол себя и рассказал, что его привело к ней.

— А вы кем ей доводитесь? Муж? Если не родственник, так нечего и думать о свидании, потому что Людмила всё время на кислороде, и ей будет тяжело вас принять…

— Я корреспондент «Комсомольця Запорижжя», — вдруг экспромтом соврал Сёма, и, всё более утверждаясь в новой роли, вытянул и показал врачихе какое–то удостоверение в вишнёвой корочке.

Врачиха тотчас стала озабоченной и осторожно спросила Семёна, о чём он собирается писать насчёт Людмилы Н.

— Я пришлю вам газету с очерком, — солидно пообещал Сёма, а врачиха тем временем поднялась и указала рукой на вешалку, где висело несколько настолько белых халатов, что на них было больно смотреть. Её чудесное утреннее настроение было испоганено визитом бравого газетчика. Она уже ни о чём не расспрашивала, и даже когда Семён снял с вешалки три халата, ничего не сказала, лишь отметила этот факт острым взглядом — “ Не комиссия ли ненароком?»

В вестибюле Семён, сбежавший по ступенькам проворнее врачихи, успел растолковать девчатам идею с корреспондентом. Они одобрительно кивнули и, натягивая халаты, почти побежали за Семёном и главврачихой вдоль цокольного этажа.

Изолятор представлял собой низенькую, тесноватую комнатку на две кровати, в которую сквозь оббитое марлей окно скупо просачивалось солнце.

На первой от дверей кровати, полулёжа, полусидя опиралась на пяток худых казённых подушек женщина с тёмно–коричневым старушечьим лицом.

Не в силах произнести хотя бы слово, она одними лишь ресницами одобряла торохтенье девчат. Сестра «Кочерга» принесла стулья, и все расселись у кровати. Главврачиха, извинившись, оставила их одних.

Семён осмотрел палату. В глубине изолятора стояла ещё одна кровать, но она гуляла аккуратно застеленной, словно кго–то ждала.

На тумбочке у Людмилиной кровати действительно лежала болотного цвета резиновая кислородная подушка. Там же поблёскивал стакан с наполовину выпитым кефиром и нетронутая булочка. Стройные ноги Надюшки нервно отбивали какой–то судорожный ритм.

Сёма услышал, как Мария шептала Людмиле о нём, дескать, новый парень у нас в цехе, добрая душа, на реверсивке вкалывает. Людмилины ресницы понимающе упали.

Легко было понять, что расспросить её не удастся. Такой разговор только растравил бы её душу воспоминаниями.

По ней было видно, как она страдает. Басистый хрип вырывался из её лёгких с каждым выдохом. Наконец, она прошептала, и тяжело было видеть, каких усилий ей это стоило: — Спасибо, девочки!..

А на Семёна лишь посмотрела с благодарностью.

— Мне так тяжело здесь… страхи разные… боюсь… Сестра заглядывает редко, а я уже и ложечку не удержу… постучать в стакан… Наверное, я умру — они совсем не лечат меня… Один пирамидон… Разве это лекарство?.. Заберите меня… О, как же я боюсь!..

Её хриплый шопот прервался, веки закрылись, и только не то стон, не то плач вырывался из груди. Сестра, открыла вентиль и поднесла мундштук шланга, из которого с шипением вырывался кислород, ко рту больной.

В голове Семёна — полное смятение. Ведь если не дежурит сиделка, то это — безобразие. А почему, действительно, один пирамидон? Человек может умереть, и никто, никто, никто, кроме врачей, уже не в состоянии ей помочь, а они отмалчиваются. Нет уж! Он разберётся во всём…

В палату вошла главврач, заголила себе левую руку и молча указала на свои часики. Посетители оставили на тумбочке пакет с виноградом и отсчитали сестре «Кочерге» полтораста рублей, — дескать, купите, пожалуйста, нашей Людмиле всё, что будет надо. «Кочерга» зачем–то пересчитала деньги и согласно кивнула головой.

Когда снова вышли в вестибюль, главврачиха заглянула Семёну в глаза, оценивая, как корреспондент воспринял увиденное. Семён, в свою очередь, сообразил, что врачиха набивается на разговор и, молча согласившись, направился за ней на второй этаж в знакомый кабинет.