— Правильно кроешь, сынок! — послышался с порога голос Гущина, который не вытерпел неведения и на минутку заглянул в зальчик.

— Идите к агломашине, Гущин! — Зло оборвал его Петлюк, но в поднявшемся гаме слова его не дошли до адресата. Тем временем Серба под крики и аплодисменты соскочил с подмостков.

Конечно, выступивший вслед Петлюк не стал даже опровергать дробильщика, он намекнул только, что лучше бы тому не начинать свой труд в заслуженном цехе с демагогии. Потом он рассказал, каких похвал добьётся коллектив, если освоит производство новой продукции — железорудного агломерата.

— Вы только представьте себе, вы дробите железную руду, добавляете флюсы, спекаете в агломерат и прямёхенько, минуя доменную печь, загружаете этот агломерат в мартен и выплавляете сталь! Это же революция в металлургии! Так давайте работать, ребята, а не болтать беответственно и безграмотно!

Но собрание, знавшее умение Петлюка сказануть учёную речь красиво и убедительно, на сей раз не попалось на хозяйскую удочку. Уж больно сильно и прицельно стеганул Сенька по сердцам старых агломератчиков и дробильщиков.

— Не то вы объяснили, Пётр Прохорович, что мы хотели послушать, хотя и железорудным агломератом люди наши интересуются, — прокашлялся бригадир дробильщиков Крохмаль. Высокий, широкогрудый, справедливый Иван имел–таки непростое уважение со стороны работяг.

— Здорово до вас дробил брехню Серба. Раздолбил на мелкую фракцию. Я и не догадывался, что все наши показатели — брехня, зато теперь понимаю, что к чему. Действительно, об этом не только побалакать надо, но ещё и в парткоме поднять кое–кого на просвет. Или возьмите, братцы, вентиляцию. Я как–то разговорился с Емельянычем. Оказывается, тридцать тысяч рублей не освоены в прошлом году цехом на вентиляцию, на улучшение условий труда. В этом году вообще ни одной вытяжки не поставлено, ни одно окно в галереях и в дробилке поворотной фрамугой не оборудовано. А мы задыхаемся в пылюке, иногда наощупь передвигаемся по дробилке, как в тумане, и не видать подавальщику, сколько боксита несёт 8-я лента, значит, не знает он, увеличить или уменьшить подачу. А потом, когда застопорится дробилка, за те 30 — 40 минут, что мы лопатами разгружаем ленту, теряем 30 — 40 тонн мелкой фракции. У нас ведь как в цехе заведено, — большого запаса дроблёного боксита не держим, работаем на подхвате. Бывает, мы застопоримся, а из–за нас останавливается спекание…

— Ну, будет, будет, Крохмаль, — попытался успокоить хозяйственного бригадира Петлюк, — разберёмся, выясним, — гипнотизировал он мужика, но бушующее пламя только вскидывается от воды, и разошедшиеся люди наговорились лишь к полночи.

— А ты — артист! — Подкусил Сербу в проходной предзавкома Лупинос, когда расходились по домам, торопясь на последний трамвай. Обиженный его безголосостью на собрании, Сенька огрызнулся, невзирая на чин: — Не «ты», а «вы», между прочим… И кто из нас кого играет, ещё не ясно!..

Наконец, наступил вторник, и последний час работы показался Сербе длинным и, главное, бессмысленным.

— Гробимся тут, а кому оно надо? — пожаловался он пробегавшему мимо Евстафьеву. Тот охотно тормознулся, опёрся на свою знаменитую лопату и по привычке подтравил:

— Что, заработался, правдоискатель? — Увидев же солидную кучу пыли, которую Сербе ещё предстояло перевозить тачкой в бункер, Вовка, не дожидаясь приглашения, взял лопату наперевес, играючи набросал полную тачку и, ловко лавируя между металлическими конструкциями, отвёз её и вывернул в специальное отверстие бункера.

— Ты вот что! — Продолжил он свою мысль, опрокидывая седьмую тачку. — На выходной идём, или как? На выходной! Так приходи завтра на лодочный причал часа в три, поедем по рыбу на Старый Днепр, если погода удастся. А то уже пора сезон закрывать.

О том, что у Володи Евстафьева есть моторка, Серба не знал и, конечно, обрадовался.

— Ты серьёзно, Вова? А кто ещё будет? — допытывался он у Евстафьева.

— Кто да кто? Какая тебе разница! Ну, Глюев с жинкой, мы с Тамаркой, а ты — не знаю с кем. Короче, приходи, как договорились, но смотри, чтоб калым не забыл, — крякнул он, выразительно щёлкнув пальцами по горлу.

— Годится! — ответил Серба уже исчезавшему в облаке рыжей пыли Евстафьеву, и, собравшись с силами, рванул с места тяжёлую тачку.

Об интересном разговоре Сенька вспомнил вечером, торопясь на площадь, где назначил свидание Ирине. Он намеревался пригласить её на завтра на уху. Любил Сенька утереть носы парням помоложе и оделся со вкусом. Строгий тёмный костюм сидел безукоризненно, так как и должен сидеть на двадцатисемилетнем мужчине, ещё не утратившем спортивной подтянутости. Белую поплиновую сорочку, разумеется, предельно свежую, из–под утюга, украшал его лучший, песочного цвета галстук. Нейлоновые носки подобраны в тон галстуку. Правда, старенькие, когда–то чёрные туфли немного портили парадную картину, но Сенька так старательно их нашвабрил, что блестели, как новые. Жёсткие чёрные с синевой волосы лишь накануне поправил знакомый парикмахер, от них исходил сногсшибательный запах «Красной Москвы». Глаза смеялись.

Выскользнув из трамвая, Сенька заботливо взглянул на зверски начищенные туфли, излучавшие полярное сияние — не наступил ли кто в трамвайной толчее. И так вообще осмотрелся, всё ли в порядке. Небрежно чиркнув спичкой, затянулся «Краснопресненской», — тогда только входили в употребление сигареты с фильтром, — и направился к гранитной игле обелиска, где у основания белела мраморная плита с надписью в память павших в революционные дни местных борцов с неподходящим для них царизмом. На часы он не смотрел, уверен был, что явился во–время.