— Эй, вы, на берегу! Мать вашу! Чмокаться в зоне расчистки запрещено!

Но это была натуральная провокация, и она только рассмешила ребят, ведь до землечерпалки было не менее ста метров, и весь пляж по целым дням спокойно плавал и нырял на виду у бравых моряков–дворников…

Под вечер погода начала ломаться. Потяжелевшие облака придавили город к земле, посыпался мелкий дождичек, можно сказать, даже не дождь, а так себе, мжичка, затем разыгрался холодный, уже вполне осенний ветерок, и сумерки сгустились раньше обычного, отчего Сербе пришлось довольно долго разыскивать особнячок на Садовой, старательно восстанавливая в памяти отрывочные приметы. Сторожевые собаки со всего квартала сплочённо провожали его вдоль улицы, отслеживая каждый его шаг и зверски гремя цепями. Поколебавшись у калитки, вполне похожей на ту, за которой исчезла вчера Ирина, он беспечно отвернул закрутку, помня, что боевого пса в Иринином дворе вчера вроде бы не было слышно. Пройдя по дорожке, вымощенной кирпичом и обсаженной бледными в потоках света из трёх низко поставленных окон астрами и отводя те из них, что били его по ногам, он, шагнув в темноту неосвещённого крылечка, увитого царапучим и мокрым от довольно промозглого ветра хмелем, постучал.

— Кто там? — спросил хрипловатый женский голос. Голос удовлетворился заверением, что за дверью свои, и звякнул крючком.

— Мне кажется, я не ошибся. Здесь живёт Ирина? Не могу ли я…

— Можете, отчего же… — ответила низенькая женщина с проседью на висках, — Иришка! Накинь халат, к тебе!..

— Сеня! Я — мигом! — Донеслось из соседней комнаты, дверь куда была приоткрыта. Серба внимательно посмотрел на женщину, догадываясь, что перед ним мать Ирины. Хозяйка улыбнулась Сербе доверчиво и тепло. Получилось у него ощущение, что знает он Надежду Павловну давным–давно. Надежда Павловна взяла озябшего Сеньку за руку, велела снять туфли и пиджак и накинула на плечи ему тяжёлую мужскую шерстяную кофту и подала войлочные шлёпанцы.

— Так быстрее согреешься, чудо!.. И чтоб больше не бегал без плаща, понял?..

— Понял! — Улыбнулся Серба, слегка, но приятно ошарашенный её материнской бесцеремонностью. Но эта откровенная забота, несомненно, согревала. Немного освоившись, Сенька определил, что в доме тепло и уютно.

Серба встал с диванчика, услышав, что бежит Ирина.

— Привет, Сень! Я, между прочим, чувствовала, что ты должен заявиться… Неужели, думаю, не запомнил, где я живу.

Она взяла его по–детсадовски за мизинец и повела в комнаты, придерживая рукой полу бордового фланелевого халатика.

— Падай вот сюда, в кресло, пока я займусь чаем. Ты какое варенье любишь?

— А ты?

— Я — малинку. Мама, он любит малинку! Слышишь?

— Да я, как он только вошёл, сразу поняла, что он неравнодушен к медвежьей ягоде, — ответила Надежда Павловна, а Ирина покраснела, как пятиклассница перед новым учителем географии.

— У нас мещанские привычки, ты не удивляйся. Вот покажем тебе альбомы для начала, да?! — Спросила Надежда Павловна у разомлевшего в тепле гостеприимного дома Сербы и сняла с этажерки тяжёлый фолиант. Семён развернул обтянутую тёмно–вишнёвым бархатом обложку и застыл от удивления — с первой же страницы на него строго смотрел Пётр Прохорович Петлюк в форме, с погонами майора. Хотя он и выглядел на фото лет на надцать моложе, не трудно было узнать его по пренебрежительно выставленной вперёд губе, холодному безразличному взгляду и длинному, расплющенному на кончике, любопытному носу.

— Мамин бывший беспутный муж! — Объяснила Ирина, расставляя на скатерти зелёные чашки и белые блюдца, вазочку с малиновым, печенье, ещё зачем–то сахарницу и какие–то посудинки.

— Да я ведь у него в цехе работаю… Невероятно даже!

— Мама! Сеня под командой твоего унтера. Вот так новость!

Чайник в руке Надежды Павловны звякнул о подставку, плеснув на скатерть. Мама подумала–подумала, как бы переменить пластинку, но, решив, что от возникшей темы уйти трудно, решила приоткрыть Сербе немного семейных секретов, собираясь изложить их благопристойно.

— Бросил он нас в сорок девятом, еле отстояла от Ирины эту карточку, единственное, что сейчас напоминает о нём. Не признаёт Петра за отца, и все тут! На ком он потом подженился, не знаю. Квартиру ему контора устроила мигом, а домик остался нам, он честно его переписал. Разошёлся мирно, даже по партийной линии выговора избежал…

Ирина тем временем разлила чай по чашкам, и Серба подтянул стул к столу.

— Да, не получился у нас отец, — вздохнула Ирина, — но, отчасти, и хорошо, что сбежал он. С ним невозможно было жить. Вечно попойки в доме. За мамой с пистолетом гонялся. Я так боялась. А унять его даже товарищи остерегались.

Серба посмотрел на неё другими глазами:

— Но ты же Комлева?

— Так что же? Комлева — мамина девичья фамилия. Да и когда они расписались с мамой в сорок пятом, мне уже два годика было. А удочерить меня он так и не собрался… да и отчество у меня — Ивановна…

— А-а!.. — только и смог промычать Семён.

— Ну, детки, стоит ли винить стариков, у них своя логика. Расскажи лучше, Сеня, как же он цехом руководит, с рабочими общается?..

— Я недавно там, — пожалел её Серба, — трудно судить о человеке фактически с первого взгляда, но что деловой мужчина — бесспорно. Железный дядя.

— Пожалуй, железа в нём избыток, — с нескрываемым отвращением проговорила Ирина, — всё, не хочу больше о железных, давайте лучше просто так, полегче… Чем ты занимался сегодня?

— По рыбу ездили. У Евстафьева моторка, так мы впятером головастиков пугали!

— Впятером?

— Ну да. Ещё Глюев с Клавой и Евстафьева Тамара… Представьте, вчера мне один человек признался, что он в прошлом убийца, а душа у него, никогда бы не подумал, поярче, чем у иных праведников. Не пойму только, неужели не мог не убить? Существовало ли для него другое решение?