Что, если теперь мне грозят неприятности? Стоит ли считать Аарона Дули серьезной угрозой?

Огромный фургон захрустел по гравию дорожки, ведшей к конюшне. Впереди я увидела флаг, трепещущий на верхушке высоченного флагштока. Красно-сине-белые полотнища украшали въездные ворота.

Толпа уже собралась. Двое ребятишек в голубых комбинезончиках возились в снегу. Фотограф в длинном сером тренче, спрятав голову в будку фотоаппарата, наводил на них объектив.

Я разглядела в толпе шестерых или семерых представителей нашей родни. Они сгрудились у входа, похлопывая руками в перчатках, чтобы не озябли. Также я заметила нескольких преподавателей из средней школы, где мама работала библиотекарем.

Отец остановил машину в конце усыпанной гравием подъездной дорожки, и мы высыпали на морозный воздух. Толпа приветственно загалдела, на что папа отвесил легкий поклон и приподнял шляпу. Он буквально лучился гордостью и счастьем.

Наслаждайся праздником, Бет, твердила я себе. Выбрось все из головы. Перестань думать об Аароне.

И мне это удавалось во время недолгой, радостной церемонии. И во время речи отца, благодарившего всех, кто пришел, и всех, кто помогал ему всеми силами, чтобы этот чудесный день состоялся.

Когда он отдельно поблагодарил мою маму, на ее глаза навернулись слезы. Она украдкой смахнула их пальцем в перчатке, растроганная улыбка не сходила с ее лица. Мама никому не хотела показывать своих чувств. Потом мы все пили шампанское и игристый сидр и провозглашали тосты за новую конюшню.

Я была готова расслабиться и наслаждаться жизнью, болтала с гостями и совершенно выбросила из головы Аарона Дули.

Пока не появился дядя Аарона, Мартин. И наш счастливый день обернулся кошмаром.

Я увидела Мартина Дули через несколько минут после того, как все уселись в автомобили и разъехались по домам. Отец остался у себя в конторе, чтобы оформить несколько документов от мистера Клайнера из банка.

Дожидаясь, пока папа разделается с делами, я решила побродить по конюшне. Сладковатый запах сена наполнял меня счастьем, и я уже представляла, как все денники вскоре будут заняты лошадьми.

Услышав гулкий стук сапог по утоптанному снегу, я выглянула в окно и увидела, что к конюшне размашистым шагом приближается Мартин Дули, сжимая кулаки в лиловых перчатках.

Я затаила дыхание. Он-то что здесь делает?

Мартин Дули не отличается ни ростом, ни телосложением. Тем не менее, впечатление он производит весьма внушительное. Это трудно объяснить. Его не назовешь привлекательным. У него серые птичьи глазки, нос вздернутый, а губы почти такие же бледные, как и остальное лицо. Лет ему около сорока, но колючий «ежик» его волос абсолютно седой, отчего его голова напоминает мне щетку для волос.

Я никогда не видела, чтобы он улыбался.

Папа однажды сказал, что мистер Дули похож на акулу. Он всегда действует без оглядки. Сцепит зубы и прет напролом.

Он всегда носит дорогущие костюмы, которые приобретает в Нью-Йорке, и широкие галстуки кричащих цветов, которые совершенно ему не к лицу. И так щедро поливает физиономию одеколоном, что от него всегда веет лимонным запахом.

Из окна конюшни я разглядела его длинное черное пальто с отороченным мехом воротником и начищенные до блеска черные сапоги, когда он грузно шагал по снегу к папиной конторе. Сперва я решила пересидеть в теплой и безопасной конюшне. Но любопытство взяло свое, и я подкралась к двери, где можно было подслушивать разговор.

В двери имелось окошко, разрисованное морозным узором. Я остановилась в нескольких футах от него, опасаясь, что меня заметят. Через затуманенное стекло я видела размытую фигуру отца: он быстро поднялся из-за стола.

— Мартин? А ты что здесь делаешь? — не сумел скрыть удивления он.

Мартин пересек комнату; под его тяжелыми сапогами жалобно поскрипывали половицы.

— Сдается мне, ты забыл отправить кое-кому приглашение, Энджело, — тихо промолвил он.

Голос у него низкий, но говорит он всегда тихо, словно сдерживая себя. Его родители приехали из Ирландии, и он намеренно подпускает в свою речь толику ирландского акцента. По словам папы, он делает это специально, полагая, что это придает ему обаяния.

— Что ж, я весьма удивлен… — начал отец.

— А уж я-то как удивлен, тебе ли не знать, — перебил его Мартин. — Я ожидал благодарности, Энджело, а получил предательство.

Отец растерялся.

— Предательство? Это слишком резкое слово, Мартин. Я не предавал никогда и никого, в особенности тебя. Если речь о конюшне, я… я с тобой это обсуждал и…

— И мы пришли к выводу, что это сплошное недоразумение, никудышная затея. — Мартин хмыкнул. — Я бы даже сказал, опрометчивая.

Я сжала кулаки. Мне хотелось закричать. Я затаила дыхание, чтобы не выдать себя ни звуком. Даже через дверь я ощущала повисшее в комнате напряжение. Искаженный замерзшим стеклом силуэт Мартина Дули оперся обеими руками о стол, приближая лицо к лицу моего отца, словно бросал ему вызов.