Но ему не удалось далеко убежать. Кто-то подставил ножку, кто-то схватил за руку, неизвестно откуда возник милиционер, и западня захлопнулась. Конечно, сумка оказалась совсем не его — мало ли таких сумок привезено из Москвы, — а ее владелец даже издали не походил на хулигана.

Герберт попал в отделение милиции, вызвали родителей. Оперативный дежурный терпеливо выслушал объяснения. Отчитал за то, что в тот раз не заявили в милицию, и наконец согласился принять во внимание «смягчающие вину обстоятельства».

— Имей в виду, что тебя никто не уполномочил на роль судьи и ты не имеешь права сводить свои личные счеты в публичном месте, — отчеканил лейтенант милиции. — А чтобы ты не забыл этого урока, я сообщу в школу.

Не помогли ни слезы матери, ни просьбы отца не портить мальчишке жизнь. Герберт молчал. Ему все сделалось безразличным. «Хорошо еще, — подумал он, — что я в тот раз не связался с милицией. Они меня наверняка посадили бы за разбитый нос».

Равнодушие с тех пор не покидало больше Герберта. Отец желает, чтобы он стал строителем? Пожалуйста, можно поступить и в строительный техникум. За ним, как тень, тянется дурная слава уличного мальчишки и хулигана? Плевать, зато однокашники не пристают. Получать двойки — значит потерять стипендию? Перебьемся, проживем и на тройках. На практических занятиях Герберт был одним из лучших: привык с детства все мастерить своими руками — игрушки, авиамодели, книжные полки и даже лыжи. Но в общественных делах он не участвовал. Какого черта лезть в глаза? Стараться? Куда спокойнее плыть по течению не быстрее и не медленнее, не лучше и не хуже других. Казалось, что так легче жить. Не возражал Герберт поэтому и против решения военного комиссара, хотя в свое время мечтал стать летчиком. По той же привычке он в первые месяцы службы старался ничем не выделяться среди других новобранцев.

Лишь понемногу Герберт стал понимать, что на флоте товарищи такого безразличия долго терпеть не будут. Помимо всего прочего, морская служба ему нравилась и, представляя свое будущее, он чаще видел себя стоящим на командирском мостике, нежели томящимся в опоясанной лесами конторе новостройки.

Нельзя сказать, что поведение Берзлапы как-то резко изменилось, но по окончании занятий в учебном отряде его направили нести службу на быстроходном и юрком погранкатере. Здесь малейшая ошибка рулевого может погубить катер и всю команду. Это известно всем. Такое доверие окрылило парня. Он был доволен, что там ни говори.

А дальше? Об этом Герберту пока не хотелось думать. Быть может, он подаст заявление в военно-морское училище, возможно, после демобилизации пойдет матросом на какое-нибудь торговое судно и одновременно будет учиться заочно…

Ветер все свежел. Но это мало трогало Герберта. Куда больше обеспокоило его внезапное оживление в рулевой рубке. Что они там разглядели на экране локатора?

Вскоре, однако, Берзлапа успокоился. Если б случилось что-нибудь чрезвычайное, командир вышел бы на мостик.

Командир находился в каюте. Капитан-лейтенант Олег Закубенко знал, что инструкция предоставляет ему право принимать самостоятельное решение, если кораблю во время шторма грозит серьезная опасность. Но хотя инструкция и давала командиру свободу действия, он ею не воспользовался. Правда, ветер и волны угрожали безопасности корабля, но Закубенко полагался на отличную конструкцию катера — он не раз справлялся с волной и покрупнее этой. Конечно, команда устала, но он верил, что в случае необходимости второе дыхание позволит людям с удвоенной силой состязаться со стихией. Закубенко верил и своему начальнику — уж кто-кто, а капитан второго ранга Смиренин знает, что делает, раз не дает приказа уйти в укрытие.

Командир зашагал из угла в угол по крохотной каюте. Два шага туда, два обратно. Не обманывает ли он себя? Не выбирает ли путь наименьшего сопротивления? Указания нет, значит, можно сидеть сложа руки… Это же слепое и потому неверное понимание дисциплины. Не зря инструкция предоставляет командиру катера право самому судить об условиях и принимать самостоятельные решения…

Катер останется на боевом посту — это ясно. И, разумеется, не потому, что лично ему, Олегу Закубенко, не хочется отступать перед трудностями. Ночь темная, бурная, мало ли что может произойти в такую погоду. Особенно осенью, когда ветер поднимается неожиданно. Вот так же он дул неделю назад, когда судно стояло на базе.

Половина команды мылась в бане, другие смотрели кинофильм, старший лейтенант Перов готовился к завтрашней политинформации, он сам, командир корабля, отправился домой.

Тут и застал его Крутилин. Через пятнадцать минут они были уже в море, следуя на помощь терпящим бедствие рыбакам.

В тот вечер тоже волны были большие, но никто об этом и не думал. Жизнь людей в опасности, а катер подойдет к месту происшествия намного раньше спасательного буксира из порта.

Матросы держались молодцом. Взять хотя бы Берзлапу, который раньше казался командиру медлительным. Или того же Дзигутарова, который первым вызвался прыгнуть в море и поднырнуть с аквалангом в перевернутое рыбацкое суденышко, чтобы вытащить из кубрика потерявшую сознание женщину… Нет, с такими ребятами бояться нечего…

Катер резко накренился. Жалобно заныла цепь. В любой момент она могла лопнуть и вместе с якорем исчезнуть в морской пучине. Не разумнее ли все-таки сняться?

Но командир не нажал кнопку звонка, не вызвал боцмана. Он понимал, что в такую ночь все может случиться и надо смотреть в оба.

В Крыму, где он служил после окончания училища, ему приходилось действовать на учениях и за нарушителя. Его переодевали в гражданское платье и поручали высаживаться с моря на берег. Приходилось подходить к берегу и в моторной лодке, и на байдарке. Днем вплавь, когда пляж был полон людей. Ночью, когда даже моторы рыбацких лодок не нарушали тишины своим тарахтеньем. Иногда ему везло и удавалось добраться до берега. Конечно, товарищи в свое оправдание говорили, что трудно бороться с нарушителем, который так хорошо знает участок границы. Но им совершенно обоснованно возражали, что враг тоже изучает систему охраны наших рубежей. Закубенко хорошо это знал. Ведь он в свое время был партизанским связным.