— Физкультура — полезное дело, особенно в моем возрасте. Скоро полсотни стукнет. Еще предки вот этого самого Данте говорили, что здоровый дух проживает только в здоровом теле.

— И сколько же раз вы выжимаете эту штучку?

— Не знаю, надоедает считать. Да я ее мизинцем не меньше пяти раз подыму! Не верите?

Я вовремя заметил лукавый огонек в глазах капитана и решил не лишать его удовольствия и потому для виду принялся горячо возражать:

— Да ни за что! Если вы хоть раз поднимете, гирю на мизинце, ставлю бутылку коньяка.

Капитан довольно ухмыльнулся. В следующий миг тридцатидвухкилограммовая гиря вспорхнула в воздух и повисла на его мизинце, хотя, надо заметить, толщиной этот мизинец не уступал моему большому пальцу.

— Два… три… пять… семь… — считал я, не веря своим глазам. Теперь мое удивление было совершенно неподдельным.

— В молодости кузнецом был, — с легкой одышкой сказал он, подняв гирю в десятый раз. — Вы не первый, кто мне проспорил.

Пари я проиграл, зато контакт, о котором мечтал, был установлен. В тот день Крум многое мне порассказал о своей жизни на хуторе под Салдусом, где он сразу по окончании средней школы поступил учеником в деревенскую кузницу. Впоследствии, чтобы увильнуть от призыва в армию буржуазной Латвии, Арвид Крум поступил на курсы водолазов и позднее получил место старшины водолазов в Рижском порту, а затем в Лиепае. Труд водолаза закалял не только тело, но и воспитывал волю. Под водой нельзя полагаться на удачу, малейшая оплошность может иметь трагические последствия. Трудно теперь припомнить, сколько раз запутывался воздушный шланг во время осмотра затонувших кораблей, повреждался скафандр, рвался телефонный провод. Всех происшествий не перечесть. И ни при одном из них нельзя было просигналить, чтобы тебя немедленно вытащили с тридцатиметровой глубины, если не хотел стать неизбежной жертвой кессонной болезни. Спасти в этих случаях могло только хладнокровие, выдержка и находчивость.

— Однажды во время зимних маневров ульманисовского флота, — вспоминает Крум, произнося с подчеркнутой иронией слово «флот», который и в самом деле состоял из нескольких устаревших торпедных катеров и двух подводных лодок, доставшихся в наследство от царской России, — мне поручили достать затонувшую учебную торпеду. Дело было рискованное, но… торпеда была на флоте единственная и стоила двадцать тысяч латов, а нашего брата водолаза как собак нерезанных… Чуть не проглотила меня тогда стальная акула. Едва я к ней притронулся, как зашипел сжатый воздух и торпеда рванулась вперед, чудом не разрезав на мне скафандр острыми, как ножи, рулями…

А то вот такое было. Буксиришко один затонул. Затонул на мелком месте, и притом скоро — значит, пробоина велика. Казалось, ну что тут такого — найду дыру, наложу пластырь, закреплю кессоны… Не впервой такая работенка — дельцов, охочих купить за бесценок затонувшее судно, было хоть отбавляй. Однако на этот раз мне не повезло с самого начала: при наружном осмотре корпуса пробоину обнаружить не удалось. Пришлось подниматься на поверхность за специальными, особо гибкими шлангами, за фонарем поярче, чтобы искать отверстие изнутри — возможно, оно было как раз в правом борту, на который завалился буксир. Я обшарил все отсеки трюма, топки и бункера с остатками угля и, хоть умри, не мог обнаружить эту чертову пробоину. И тут мне стукнуло в голову: да никакой аварии не было! Просто буксир потопили, чтобы владелец мог получить за него страховую премию. Когда я заикнулся об этом прорабу, тот только рявкнул:

«Не твоего ума дело! Тебе платят за работу не повременно, и я не советую тратить время на философию!»

А мне не больно-то и надо. Мало ли темных махинаций проворачивает флотское начальство!..

Крум рассказал мне еще несколько случаев из своей водолазной практики, когда его жизнь бывала на волосок от смерти. И я подумал: «Не потому ли траулер Крума последние годы неизменно занимает первые места в соцсоревновании, что его капитану хорошо знакома не только поверхность, но и дно моря?»

— Какое же место вы отводите в своей нынешней профессии везению, случайности? — полюбопытствовал я.

Капитан поскреб затылок:

— Что ни говори, но так уж ведется в нашем промысле — либо рыба есть, либо нет ее! И называйте это как хотите. Другой раз шторм поломает все самые тонкие расчеты. Случается и так, что тралишь на хорошо знакомом месте, целыми днями бороздишь его вдоль и поперек, но и чешуи не увидишь, не то что рыбы. Махнешь рукой и уйдешь, а через час на этом же месте другой берет рекордный улов. Потому я так и обрадовался эхографу: не надо больше действовать наугад, вслепую… Пошли поглядим, как он работает.

Наверху ветер крепчал, волна пошла крупнее. Трал изрядно замедлял наш ход, и судно, словно перегруженная подвода, неуклюже переваливалось через ухабы волн. Иногда оно оказывалось зажатым меж двух гребней, и тогда от бортов крыльями взметывались белые веера пены. Море было усеяно тралботами, бродившими, словно стадо голодных коров, ищущих сочную траву.

Успех наших поисков на этот раз зависит от едва заметных точек, которые эхограф время от времени оставляет на бумажной ленте. Это скопления рыбы, и рулевой почти непрерывно вносит поправку в курс, с тем чтобы по возможности чаще пересекать дорогу косякам трески.

— Сыграем в шахматы?.. — пригласил меня капитан, расставляя фигуры.

Я решил не поддаваться ему. Играл со всей серьезностью, и вскоре его король оказался под ударом моего слона и ладьи. Но капитан не помышлял о сдаче. Он лишь как бы невзначай подтолкнул Цалена. Тот резко переложил руль, волна ударила в борт, судно накренилось, и все фигуры — белые и черные — покатились на пол.

— Ничья, — провозгласил капитан. — Говорят же: дома и стены помогают. Этот трюк мы с Виестуром сами придумали, — добродушно признался он.