Ведя людей на рискованное дело, мог на данном отрезке времени, положиться только на проводников. Карты местности у Монзырева не было, Андрея с двадцатью бойцами отправил вместе с проводником в передовой дозор. Душа полнилась тревогой и опасением за доверившихся ему родовичей. Где-то впереди мог находиться враг. Та часть орды, что ушла в сторону города Курска, словно саранча на полях, мелкими отрядами расплескалась по дорогам и лесным тропам в поисках деревень и весей, находящихся по сторонам от основного войска кочевников. Вероятность встречи с такими отрядами была велика.

Монзырев с седла оглянулся назад. Лица едущих следом за ним воев, отчетливо белеющие на фоне зыбкой бледной мглы, представлялись ему спокойными и даже веселыми. Несуетное спокойствие молодых, закованных в брони соплеменников, имеющих за плечами уже одну победу, начало передаваться и ему. Томительное сомнение, тяготившее душу с каждым шагом лошади, развеивалось.

Всю ночь пограничный отряд провел в седлах. Лишь перед самым рассветом боярин распорядился спешиться, обиходить лошадей и передохнуть самим. Из чувства предосторожности костры разводить он запретил. Место для привала было выбрано удобное. От опушки соснового леса, в пятистах саженях угадывалось окутанное туманом селение, к которому был послан вороп из пяти воев, чтоб ненароком в тумане не нарваться на неприятеля устроившего засаду. Люди отдыхали, разминали затекшие за долгий путь ноги, кормили и поили лошадей.

С ушедшими сумерками вернулась разведка.

– Боярин, печенегов в селении нет, с противоположной стороны слышен собачий брех, но смерды еще не поднялись.

– Сколь велико селище-то?

– Десятка три халуп с хозяйственными постройками.

– Что-то я отсюда частокола не наблюдаю?

Белесый зыбкий туман нехотя отполз в низины, открыл взору наполовину заглубленные в землю бревенчатые избы за околицей, а вместо частокола виднелась обозначенная изгородь из слег прикрепленных к полутораметровым кольям. Из полусонной деревни раздавался беспечно заливистый ор петухов, мычание коров, призывающих хозяек к утренней дойке. Где-то неподалеку поскрипывал колодезный журавль. От жилья потянуло духовитым дымком и теплым запахом парного молока.

– Так частокола и нет вовсе, селение глубоко в лесу, кочевники сюда и не заглядывали еще. А то, давно бы уж скотину увели и людей побили, - глядя на пристально изучающего виднеющееся село Монзырева, докладывал наворопник.

– Ладно, отдыхайте, не будем пока местных смердов беспокоить.

К Монзыреву подошел Мишка с куском лепешки и ломтем холодной вареной говядины на ней.

– Поел бы, батька, один ты голодный остался, да новоропники, но они уже едят.

– Давай, - не отрывая взгляда от деревни, согласился Толик. Его ухо уловило отдаленный конский топот, топот множества лошадей и все это со стороны деревни.

Сначала воины услышали раскатистый злобный собачий лай, таким лаем могли встречать только чужаков - незванных гостей, потом как лавина, женский жалобный вой, визг, гортанные выкрики и ...

– Печенеги-и-и!

На дорогу, за околицу деревни выбегали люди: женщины, мужики и дети. Крики боли и жалобный скулеж, глухие звуки металла, ругань на русском и чужом языках.

Торопливо отбросив провизию, Монзырев вскочил в седло:

– По коням, Андрей с передовым дозором ко мне, мухой!

– Здесь командир, - уже в седле, уже рядом прорезался Андрюха.

– Смотри, - указал на дорогу и селение.
– Скачешь со своими по дороге прямо в деревню, ни на что, не отвлекаясь, в бой по возможности не вступаешь. Деревню проходишь сквозняком. Становитесь заслоном с противоположной стороны. Блокируешь выход и хоть усрись, но ни один поганый чтоб через тебя не прошел.

– Не переживай, командир. Если и усрусь, то выживших копченых, своим говном насмерть закидаю.
– Скалясь, потянув правый повод, разворачивая лошадь, пришпорил ее.
– Но-о! Передовой дозор за мной.

Два десятка наворопников, набирая скорость, поскакали к деревне. Убегавшие жители, заметив, наконец-то, всадников заголосили еще больше, подумали, что деревня в окружении, словно стайка куропаток, порскнули в разные стороны, ища спасения.

– Сотня в клин! Полусотники за мной, остальным бить татей стрелами. Все, ма-арш!

Будто тяжелый молот, в размахе набирающий скорость и силу удара, клин русичей в молчании двинулся по дороге, готовый втянуться в селище и ударить по ворогу.

Малец, стоявший на обочине смахивая кулачком слезы, катившиеся из глаз, детским фальцетом прокричал русичам:

– Спасите село воители! Печенеги, проклятые людей губят!

Ни на мальца, ни на его просьбы уже никто не отвлекался. Адреналин переполнял тела, отбросив чувства в глубокие уголки души. Отряд втянулся в деревню и по мере продвижения по проулку, распадался. Во дворы, стоящие справа - слева вдоль улицы по трое, пятеро, въезжали русичи, тут же спрыгивая с лошадей с мечами и саблями наголо, со щитами в руках. В самих дворах уже вовсю орудовали печенеги, то тут, то там попадались лежащие на земле смерды, чаще всего старики и дети, раскинув руки, они приняли смерть, их кровь еще не успела впитаться в песчаную почву. Приезд русов, для кочевников, стал полной неожиданностью.