Джост оставил меня в темноте, и ожидание возобновилось. Я снова и снова прокручивала в голове его слова. Уж слишком он был откровенен со мной. Возможно, ему было известно что-то такое, что заставляло его доверять мне, или же… Я приказала себе остановиться. О других мотивах думать мне пока не хотелось.

Мысль о том, что здесь они не должны были за мной шпионить, успокаивала. Я ощущала, как течет время. Если бы в камере был очаг, я бы смогла сплести ткань тепла, а возможно, и света.

Еда на подносе давно остыла. У меня были лишь толстый ломоть хлеба да жидкий суп — пища, позволяющая поддерживать в теле жизнь, но не больше. Я бы могла переплести и увеличить ее, но выше головы не прыгнешь — большую часть этих продуктов улучшить было затруднительно. Затем я вспомнила, что обещала родителям никогда больше не создавать еду, и задумалась.

Не то чтобы я сделала что-то плохое. Мне было всего девять, и я не понимала, что творю. Я искренне полагала тогда, что помогаю. Каждый месяц мама выдавала нам маленькую порцию сладостей. Их всегда было немного, а в один месяц в магазине вообще не оказалось сладкого. Мама объяснила, что с сахаром у нас будут проблемы, а потом собрала несколько кусочков шоколада с предыдущего месяца и положила их на самую верхнюю полку буфета. Мы договорились, что оставим их до папиного дня рождения. Не то чтобы я была не в силах отказаться от шоколада ради папы. Я просто не могла позволить Ами попасть в беду.

С того момента, как я впервые увидела ткань в саду, я начала ее изучать, хотя прикасалась к ней редко. А однажды Ами пришла домой из академии вся в слезах. Оказалось, она принесла шоколад на занятия и ее с ним застукали. Тогда-то я и решила, что настала пора действовать.

Чаще всего мы с Ами вместе возвращались домой после занятий, но в тот день меня наказали из-за того, что я замечталась, и задержали после уроков.

— Что ты скажешь своему начальнику, когда он увидит, как ты считаешь ворон вместо того чтобы работать? — холодно спросила моя учительница.

Пока меня отчитывали, я стояла, опустив глаза, но внутри меня клокотали гнев и унижение. А потом я неожиданно обнаружила, что Ами не стала меня дожидаться.

К тому моменту, как я дошла до дома, злость на Ами просто зашкаливала. Я была так сердита, что не сразу заметила, как сильно дрожали ее губы. При виде меня Ами разразилась слезами, и мой гнев тут же испарился.

— Что случилось? — нежно спросила я.

Ами затрясла головой.

— Ты можешь все мне рассказать, — начала я.

Сестра заколебалась, а потом начала пересказывать события дня. В конце концов мне удалось понять, что случилось. Одна из ее подруг предложила всем принести из дома по кусочку шоколада. Они собирались выяснить, у кого кусок больше, но несчастная Ами знала, что мама ничего ей не даст. И тогда она взяла шоколад без спросу.

— Я не собиралась его есть, — всхлипывала Ами. — Я хотела только показать его им, а потом принести обратно домой.

— Все в порядке, Ами, — сказала я, обнимая сестру. — Иди умойся, а я пока подумаю, что можно сделать.

Она посмотрела на меня полными надежды бледно-зелеными глазами, и я увидела, что в них стоят слезы.

— Но я уже смотрела. Там остался только один маленький кусочек, — прошептала она.

— Не беспокойся об этом, — ответила я, пожав плечами. — Я знаю один секрет. Иди умываться.

Ами не поверила, но послушалась меня.

Убедившись, что она в ванной, я залезла на скользкий деревянный стол и достала последний кусочек шоколада. Я не хотела, чтобы Ами видела, как я буду плести шоколадную ткань, но мама пришла с работы, когда я все еще вытягивала шоколадные нити.

— Что ты делаешь на кухонном столе? — удивилась она. — Да еще такая чумазая. Ты что…

Слова замерли у нее на языке, едва она увидела то, что было у меня в руках.

— Это папин шоколад, — тихо сказала она.

— Я ничего не съела, — ответила я, показывая ей кусочки. Их было по меньшей мере вдвое больше, чем вначале.

— Иди в свою комнату, — приказала мама.

Оставив кусочки на столе, я ушла. Я ничего не сказала родителям о том, что натворила Ами. Они решили, что это я съела шоколад, и в наказание меня отослали в свою комнату, где я и сидела до вечера, пока ко мне не пришли родители. Ами все еще побаивалась разговаривать с ними, поэтому осталась в гостиной смотреть телевизор.

— Ты понимаешь, что поступила неправильно? — спросил папа, усаживаясь на край моей кровати. Мама осталась в дверях.

Я кивнула, не поднимая глаз.

— Почему это было неправильно? — спросил он.

Я сжала челюсти. Ответ был мне известен — его годами твердили нам в академии.

— Потому что это нехорошо — иметь больше, чем остальные.

Мама резко выдохнула, как будто ее кто-то ударил. Я подняла голову и посмотрела в ее усталые глаза. Она стояла, отвернувшись, глядя на Ами в соседней комнате.