Я вижу ее сейчас; её показывают по телевизору. Весь семидесяти двух дюймовый экран заполнен Оливией: черные волосы, нечитаемый взгляд, рубиново-красные ногти, которыми она постукивает по стоящему перед ней столу. Шестой канал освещает последние новости. Добсон Скотт Орчард — печально известный насильник, похитивший восемь девушек за последние двенадцать лет, предстанет перед судом …, и Оливия будет защищать его. Мой живот скрутило. Тот факт, что она решила защищать этого человека, находится выше моего понимания. Возможно, презрение к самой себе подталкивает её на защиту подобных личностей. Однажды она защищала мою жену и, к слову, выиграла дело, хотя могла бы и оставить её за решеткой лет на двадцать. Сейчас же она спокойно сидит рядом со своим клиентом, часто наклоняясь в его сторону, чтобы сказать ему что-то на ухо, пока они ждут появления присяжных, готовых вынести свой вердикт. Я допиваю уже второй стакан виски. Не знаю, переживаю ли я так за неё или же из-за неё. Устремляю взгляд к её рукам. Вы всегда можете понять, что на самом деле испытывает Оливия, взглянув на её руки. Она перестала стучать пальцами по столу. Вместо этого она сжала ладони вокруг своих крошечных запястьев, положив их на крой стола, словно они были скованны цепью. С высоты полета камеры я замечаю обручальное кольцо на её пальце. Наливаю себе еще один стакан виски, выпиваю его и бросаю бутылку в сторону. Камера переключается на комнату для журналистов, в которой специальный корреспондент сообщает о том, что присяжные совещались около шести часов и сейчас готовы озвучить свой вердикт. Внезапно он вздрагивает в кресле, словно кто-то напугал его. Присяжные прошли в зал судебного заседания, где через пару минут судья зачитает вердикт.

Я наклоняюсь вперед в своем кресле, опираясь локтями о коленки. Мои ноги трясутся — так всегда происходит, когда я нервничаю — и мне хочется, чтоб у меня в руке оказался еще один стакан, наполненный виски. Все в зале встают. Добсон возвышается над Оливией, которая выглядит крошечной фарфоровой куклой рядом с ним. На ней синяя шелковая блузка моего любимого оттенка. Ее волосы собраны сзади, но несколько прядей выбиваются из заколки и вьются, обрамляя лицо. Она невероятно красивая. Я опускаю голову, желая избежать воспоминаний. Но они всё равно всплывают в памяти. И в каждом из них доминируют её кудрявые длинные волосы. Я вижу их на своей подушке, в своих руках, в бассейне, где я впервые поцеловал её. Первое, что вы заметите, когда увидите её, это невысокая девушка, окруженная копной волнистых темных волос. После того, как мы расстались, она постриглась. Я практически не узнал её в музыкальном магазине, в котором мы с ней столкнулись. Изменения в её внешности и побудили меня солгать. Мне захотелось узнать поближе Оливию, которая отрезала свои волосы и солгала, когда проходила мимо меня в помещении магазина, сделав вид, что совсем меня не знает. Ложь, которая звучит настолько безумно, что это заставляет тебя желать и любить эту лгущую женщину. Но Оливия любит тебя во всей этой лжи. Она врет о своих чувствах, о том, как ей больно, когда она говорит, что не хочет тебя, хотя на самом деле все обстоит совсем иначе. Она лжет, чтобы защитить тебя и себя.

Я наблюдаю за тем, как она неторопливо убирает прядь волос за ухо. Для непосвященного взгляда, это обычный женский жест, но я вижу, как ее запястье дрожит. Она взволнована.

Я улыбаюсь. Улыбка спадает с моего лица, когда судья зачитывает: «Невиновен в связи с невменяемостью». Господи, она это сделала. Я запускаю пальцы в волосы. Не знаю, хочу ли образумить её или поздравить. В удивлении вскинув брови, она откидывается в кресле. Все спешат обнять её и похлопать по спине. Её волосы еще сильнее выбиваются из прически, пока она принимает поздравления. Добсон будет отправлен в больницу для душевнобольных вместо федеральной тюрьмы. Я жду, когда она обнимет его, но она держит дистанцию, послав в его адрес натянутую улыбку. Камера переключается на прокурора; он в ярости. Все в ярости. Она наживает себе врагов — такая уж у неё особенность. Мне хочется защитить её, но она не моя. Надеюсь, Ной справится с этой задачей.

Я хватаю ключи и выхожу на пробежку. Воздух влажный; он пульсирует, отвлекая меня от своих мыслей. Вспотев, едва только выйдя из дома, я сразу поворачиваю налево, направляясь к пляжу. Час пик. На дорогах пробки. Я перебегаю дорогу перед капотами машин, не обращая внимания на возбужденные взгляды, которые провожают меня на всем пути следования. «Мерседесы», «БМВ», «Ауди» — люди, живущие в моем районе, не ограничены в финансах. Во время бега мне становится лучше. Моя квартира находится в миле от пляжа. Нужно пересечь два канала, чтобы попасть туда. Я бросаю свой взгляд на пришвартованные яхты, с трудом успевая увернуться от пары надвигающихся колясок, и вспоминаю о своей лодке. Уже много времени прошло с тех пор, когда я в последний раз работал над ней. Возможно, провести день на лодке — это как раз то, что мне сейчас нужно. Достигнув воды, я резко сворачиваю налево и бегу вдоль берега. Здесь я справляюсь со своей яростью.

Я бегу до тех пор, пока не становится трудно продолжать движение, и тогда я сажусь на песок, тяжело дыша. Нужно взять себя в руки. Если я и дальше буду погружаться в водоворот мыслей, то никогда не смогу уже из него выбраться. Вытащив телефон из кармана, я нажимаю клавишу вызова. Моя мать отвечает, тяжело дыша, словно только что занималась на своем эллиптическом тренажёре. Мы соблюдаем определенные тонкости в общении. Не важно, что происходит и каким отчаянным будет мой голос, моя мать всегда вежливо спросит, как я, а затем коротко расскажет о своих розах. Я жду, пока она закончит, а потом говорю более сдавленным голосом, чем собирался:

— Я планирую согласиться на работу в Лондоне.

С минуту длится шокированное молчание, а затем она отвечает. Ее голос звучит чрезмерно счастливо.

— Калеб, это верное решение. Слава Богу, тебе снова сделали это предложение. Отказавшись в прошлый раз от такой возможности ради той девчонки, ты совершил ошиб….

Я перебиваю её, сказав, что перезвоню ей завтра после разговора с лондонским офисом. Бросив последний взгляд на океан, я возвращаюсь домой. Завтра я уезжаю в Лондон.

Но этого не происходит.

Я просыпаюсь от стука. Поначалу, мне кажется, что в моем доме ведется ремонт. В квартире №760 переделывают кухню. Я прячу голову под подушку, но даже это не может заглушить звук. Ругаясь, я отшвыриваю подушку в сторону. Стук раздается где-то поблизости. Я перекатываюсь на спину и начинаю прислушиваться. Комната начинает вращаться вокруг своей оси. Слишком много виски. Опять. Стук исходит со стороны входной двери. Свесив ноги с кровати, я поднимаю с пола и надеваю серые пижамные штаны, после чего встаю и прохожу через гостиную, раскидывая в стороны обувь и груды одежды, которые накопились за неделю. Я распахиваю дверь, и все замирает. Дыхание... сердцебиение... мысли.

Пока мы оцениваем друг друга взглядом, никто из нас не произносит ни слова. Потом она отталкивает меня в сторону и начинает ходить по моей гостиной, словно её появление здесь — самая естественная вещь на свете. Я все ещё стою у открытой двери, в замешательстве наблюдая за ней, когда она поворачивается ко мне. Мне требуется около минуты, чтобы начать разговор и осознать, что это происходит на самом деле. Я слышу, как в квартире надо мной что-то сверлят. Вижу птицу, пролетающую по небу прямо за моим окном, но говорю себе, что из-за её появления все мои чувства обманывают меня. Она не может находиться здесь, только не после всех этих лет.