Перикл поднялся на трибуну лишь после того, как был утверждён закон о гражданстве — представленный собранию эпистатом Совета Пятисот, он был принят без пререканий, — одобрена клятва афинян, их обязательства по отношению к покорённым эвбейцам, назначены сроки докимасии, проверки на право получения присланной из Египта пшеницы уже в соответствии с новым законом о гражданстве — решено было разделить пшеницу только между гражданами Афин.

День был светлый, тихий. Череда белых облаков тянулась от горизонта со стороны Саронийского залива, то наползая на солнце, то открывая его, не давая ему разъяриться в полную силу и выжечь прохладу, свежесть, которой дышал залив. Народ был бодр и добр — его не донимала жара, не мучила жажда и духота, оттого решения принимались быстро, без перепалок и лишних речей.

Когда эпистат Совета вынес на обсуждение Собрания вопрос об отправке военной экспедиции в Египет, первым на трибуну поднялся Перикл. Он знал, что решение о походе в Египет будет принято — сорок тысяч медимнов пшеницы, присланные из Ливии царём Инаром, были тому надёжным залогом — и что будут утверждены денежные расходы на этот поход, если Собрание утвердит суммы, потраченные ранее на поход в Эвбею и на войну со Спартой, на Элевсинскую кампанию.

О военной помощи ливийскому царю Инару Перикл сказал кратко: двести триер стоят на Кипре, он возглавит экспедицию, победа над персами будет быстрой, Египет станет надёжным союзником Афин и той страной, откуда в Афины потянутся караваны судов с пшеницей, папирусом, слоновой костью, благовониями и золотом.

— Принимается ли решение о военной экспедиции в Египет? — обратился к Собранию эпистат.

Тысячеголосое «Да!» взвилось над Пниксом, казалось, до самых облаков: мстить персам за прошлые беды — давняя страсть афинян, а жажда хлеба и богатства — ещё более давняя.

Перикл запросил на поход в Египет сумму в пятьдесят талантов.

Едва он назвал эту цифру, к трибуне приблизился Фукидид, предводитель аристократов, сменивший на этом посту своего тестя Кимона, важный, чванливый, громогласный, облысевший ещё в юности — одни говорят, что он облысел от большого ума, другие — что оставил свои кудри на подушках многочисленных любовниц. Указывая рукой на Перикла и обращаясь к афинянам, он потребовал:

— Пусть Перикл назовёт сумму, которую он потратил на Эвбейскую и на Элевсинскую кампании!

— Двадцать талантов, — ответил Перикл. — Эпистат, обратись к казначею Софоклу, пусть он подтвердит, что именно такая сумма потрачена по моим отчётам.

Эпистат позвал Софокла, тот вышел к трибуне и сказал, что Перикл назвал правильную сумму — двадцать талантов.

— Сумма-то правильная! — замахал руками Фукидид, требуя тишины. — Но не в сумме дело. Восемь талантов потрачено на Эвбею, два таланта — на сбор, вооружение резервистов и поход навстречу спартанцам к Элевсину — итого десять талантов. А на что потрачены ещё десять? — В голосе Фукидида уже зазвенело торжество, предчувствие победы. — Куда ты девал ещё десять талантов, Перикл? Ответь народу, ответь!

Фукидид, как и все афиняне, собравшиеся на Пниксе, конечно же знал, на что были потрачены десять талантов, о которых он спрашивал, — на подкуп Клеандрида и Плистоанакта. Об этом не было объявлено афинянам открыто от имени Перикла, Софокла или Совета Пятисот, но, по слухам, все знали, почему Плистоанакт и Клеандрид не пошли дальше Элевсина, хотя путь к Афинам был плохо защищён. Нельзя было лишь громогласно произносить слово подкуп — это запятнало бы перед всем эллинским миром афинскую честь и честь Перикла. Но именно этого хотел Фукидид. Вождь демократов совершил подкуп, и не важно, что это был подкуп врага, важен сам принцип — демократы способны подкупить ради своих выгод кого угодно, они не могут находиться у власти, их надо — вместе с Периклом, разумеется, — гнать из Афин, как они прогнали Кимона. Вот какого результата ждал, нападая на Перикла, Фукидид.

— Ответь же народу, ответь! — снова потребовал Фукидид, видя, что Перикл медлит с ответом.

Помедлить Периклу стоило: не открывать же рот по первому требованию Фукидида. Но и долго молчать нельзя было: афиняне могли подумать, что вопрос Фукидида о десяти талантах смутил и даже испугал Перикла, что он чувствует за собой вину, растерялся, не знает, что сказать. Долгое молчание было опасно. Среди граждан уже начался ропот: афиняне не прощают своим вождям испуг и робость, только наступающие вожди надёжны и достойны поддержки народа. Перикл уже уловил слова ропщущих: «Смотрите, смотрите, Фукидид берёт верх над Периклом!» Он поднял руку и чётко, твёрдо, без запинки, как нечто обычное и всем понятное, произнёс:

— Я потратил эти деньги на нужное дело! — В его словах не было ни грана сомнения в своей правоте.

Фукидид проиграл. Собрание взорвалось мощным гулом одобрения, Фукидиду не дали больше говорить, заглушали его слова криками, эпистату с большим трудом удалось добиться тишины, и, когда Собрание успокоилось, он объявил, что пора расходиться по домам, что все вопросы решены.

Софокл подошёл к Периклу и сказал:

— Эту твою победу надо отпраздновать. Сократ сказал мне, что мы встретимся у гетеры Аспасии, правда ли это?

Перикл посмотрел направо, налево, убедился, что их никто не подслушивает, и ответил:

— Правда.

— И это отпразднуем, потому что и это победа, — улыбнулся Софокл. — Будет отличное наксийское вино, позаботился Протагор. Хотя для тебя вино — пустой звук.

— Ну почему же пустой? — возразил Перикл и, подражая самому Софоклу, добавил: — Вино и женщин соединили боги.

— Вот и я чему-то научил тебя, — засмеялся Софокл.

В доме Аспасии гостей встречали с почётом: служанки вымыли и натёрли им ноги душистыми маслами, зал был освещён десятком лампионов, горящие фитили которых не коптили, а источали, горя, аромат цветов; ложа были устланы белыми пушистыми козьими шкурами чистейшей выделки; в подушках под локтями похрустывали сушёные пахучие травы; всем гостям на выбор предложили венки из цветов; столики возле лож были сервированы расписными кубками, блюдами и чашами с ароматной водой для ополаскивания рук; флейтистки встречали каждого входящего в зал гостя громкой музыкой, а хозяйка дома — поцелуем.