Шрифт:
Нет!!! Не надо!!! Не трогайте...
Оставьте меня в покое...
Глава 5. Она достала! В пустыне достала! – Пятьсот баксов за красоту. – Частица и античастица. – Бургундское в Париже...
Эта была женщина. «Женщина в песках. Або Кобе.» – распечатало сознание мысль. Она тащила меня за ноги. Вся в черном. Только лицо открыто. Но я его не видел. Просто белое пятно на фоне черного. И черное пятно на фоне голубого неба. Но это была женщина. Хрупкая. Тащила еле-еле. А в кузов своей облупленной синей «Тойоты» вообще грузила полчаса. Лис стоял у входа в пещеру и неотрывно смотрел на нас. Солнце плавило воздух.
Ехали минут пятнадцать. В раскаленном кузове раны вздулись и потекли сукровицей. Все тело превратилось в боль.
Но эта была не моя боль. Это было отвлеченное понятие. Море отвлеченной боли. Океан боли плескался вокруг и внутри тела.
Остановилась. Вышла из машины. Склонилась надо мной. Приоткрыла веко.
Вера!!! Это была Вера! В черной одежде с ног до головы. Одно лицо. Даже пряди волос не видно.
Вера... Нашла. В пустыне. Из-под земли... Значит, боли не океан. Лужица. Океан ждет впереди.
Увидела: зрачки сужены. Озабоченно покачала головой. Осмотрела рану на бедре. На плече. Лицо ее застыло. Вынула что-то из кабины. Шприц. Вколола в вену.
И я исчез в бушующем океане радости.
Очнувшись, увидел голые, беленые стены и потолок. Неровные.
Стены без окон. Широкая двустворчатая дверь.
Она открыта. Вдали в дымке протягивается невысокая сглаженная горная цепь.
На полу кошмы с цветными узорами. Красные пряди. Синие. Желтые.
В углу напротив стопка пестрых одеял.
Я лежу на тонком матраце. Без простыни.
На мне длинная белая рубаха. Чистая.
Все непривычно. Запахи кислого молока и пареного риса. Пустота комнаты. Жизнь.
Голова раскалывается. Ломает. Раны не болят. Засохли...
Вставать не хочется. Там за дверьми – непереносимый зной. И необходимость что-то делать. Существовать.
Кажется, кто-то идет.
Это она.
Вошла. Застыла. Смотрит.
Нет, это не Вера. Не те глаза.
Глаза Ксении.
Нет, не Ксении. Чего-то в них нет. Того, что было у Ксении и Веры.
У них глаза были в кости. В черепе. В шорах.
А у этой они свободны, они в просторе. Не в пустынном, не в знойном, а в каком-то особом просторе.
Присела передо мной. Пригладила волосы... Боль как рукой сняло.
Провела ладонью по щеке. Захотелось поцеловать пальчики. Прохладные, розовые, нежные.
Откуда такие в этой дыре, где ежедневно надо сражаться за кусок окаменевшей от зноя лепешки?
Не поцеловал. Сдержался. Рано. Это случиться позже. Вижу эту страницу в книге жизни. Это уже написано.
Проговорила что-то. Не по-персидски. На заболи. Местном диалекте. И, обернувшись на мгновение к двери, сняла черную накидку, рассыпала волосы.
Светло-каштановые. ...Красивые.
Не удержался, положил руку на грудь. На грудь девушки.
Упругая. Еще не кормила. Да, не кормила...
Зарделась. Подалась ко мне так, что потвердевший сосок впечатался в ладонь. И, смятенная своим безотчетным порывом, отстранилась, обернулась на дверь.
– Кто-нибудь может придти? – спросил я по-русски.
– Нет, – затрясла головкой.
– Просто стесняешься?
– Да, – закивала.
Она все понимает.
По глазам.
На каком же языке мы будем с ней разговаривать? На русском? Наверное, да...
– Закрой дверь...
– Нет, – затрясла головкой, указывая пальчиком на мои раны.
И принялась что-то объяснять на иранском.
Я понял. Я должен сходить к ее матери и сказать, что беру ее дочь в жены. Навсегда или на какое-то время.
Таковы обычаи. Что ж, в чужой монастырь со своим уставом не ходят.
– Так я пойду? Проводишь? – сделал попытку встать.
Покачала головкой.
– Нет. Я схожу за ней.
И, поцеловав в лоб, вытащила из-под матраца пятьсот долларов.
Мятые стодолларовые бумажки. Они лежали у меня в заднем кармане брюк на всякий случай. Заначка. Чтобы не продавать последнюю рубашку для покупки билета на пароход. Харон так увлекся моим телом, что не обыскал карманов. Вот дурак.
– Калым? – спросил, принимая деньги.
– Да, – закивала.
И поцеловав (уже в губы), спряталась в накидку и вышла. На пороге обернулась и влилась в глаза.