– Завтрак? – с удовольствием вдохнула вкусные ароматы Таньский. – Очень кстати. Я как раз шла попросить.

– Ну, по времени это скорее обед, – усмехнулась Илона, снисходительно глядя на мою сиявшую подругу. – А ты, я вижу, уже совсем оклемалась? Вчера тебя Лощинина чуть не волоком тащила наверх, а теперь, ишь ты, бодрой козочкой скачешь. – Она кивнула на лежавший возле меня пульт. – Что, телевизор смотрели? Значит, все видели?

– Все, – кивнула я, а Таньский засияла еще больше. – А ты как здесь оказалась? На вертолете прилетела?

– На ковре-самолете, вместе с любимым. – Улыбка Якутович стала совсем змеиной. – Не тупи, Лощинина. Это же все в записи идет, Хали выпустили в десять утра. Кстати, вам интересно будет узнать, что сегодня вечером здесь, в этом доме, состоится прием в честь триумфального возвращения моего жениха, Хали Салима. Вы, кстати, приглашены. Обе.

– Но как? – непонимающе посмотрела я на Илону.

– Разумеется, некоторые меры предосторожности в отношении вас я предприму, не волнуйтесь. – Она направилась к двери и, остановившись у самого выхода, обернулась: – Что же касается Фархада Мерави, оборвавшего мне телефон, не волнуйтесь, он тоже будет на приеме. Зачем же заставлять волноваться столь почтенного господина? Пришлось пригласить все их семейство, чтобы они лично могли убедиться, что с вами все в порядке. Люблю риск, – прищелкнула пальцами Илона.

– Тогда пригласи и Майорова, – предложила я, изо всех сил стараясь удержать на лице маску надменности. Надеюсь, что это была именно она, нацепила-то я ее второпях.

– Но не настолько! – закончила фразу Якутович, скрываясь в коридоре.

Гоблин молча вышел следом, на удивление тихо закрыв дверь.

– Что она затеяла, как ты думаешь? – озадаченно посмотрела на меня Таньский.

– Понятия не имею! – пожала плечами я. – И гадать не собираюсь, поскольку проникнуть в искривленное пространство ее больного воображения практически невозможно. Во всяком случае, для нас с тобой.

– Вах, как говорит, да? – ввинтив в воздух указательный палец, перешла на грузинский выговор Таньский. – Как песню поет, понимаешь! И вообще – мы будем кушать или мы не будем кушать эту прекрасную еду? Если не будем, я тебя буду кушать, мамой клянусь! – стукнула она себя кулаком в грудь.

– Ладно, матушка Танико, – улыбнулась я, – раз уж тебе так не терпится, давай, налетай. Брюхоног прожорливый.

– До брюхонога мне еще далеко, – с набитым ртом уведомила меня подружка. – Еще месяцев 6–7.

– Судя по аппетиту – максимум три, – запустила я в нее виноградиной.

Бодрому настроению Таньского почти удалось заразить и меня. Но иммунитет к излишней эйфории, выработанный предыдущими приключениями, упорно не давал мне радостно расслабиться, пинками в копчик возвращая в реальность.

Однако должное любезно предоставленной нам хозяйкой дома еде я отдала. Все оказалось замечательно вкусным и свежим. Я не думаю, что это было приготовлено исключительно ради того, чтобы побаловать нас напоследок. Просто другой еды в доме не водилось.

Похоже, все-таки вымотались мы накануне гораздо сильнее, чем я думала, поскольку сразу после обильного завтрака (или все же обеда?) глаза у меня повели себя совершенно свинским, эгоистичным образом. Абсолютно не считаясь с суровой необходимостью хорошенечко подумать над создавшейся ситуацией, озабоченно похмурить брови, раз двадцать измерить шагами комнату, набросать на бумаге кратенький, всего из 37 пунктов, план побега, эти возомнившие о себе невесть что шарики нахально начали натягивать на себя веки! Я боролась, боролась с этой напастью мужественно и стойко. Я даже успела еще увидеть, как Бориска укатил столик с остатками нашего пиршества. Но на этом предел выносливости закончился, и я опрокинулась в постель, заснув, по-моему, еще в полете. Может, все-таки в еду что-то подсыпали?

Но эта версия стыдливо съежилась и уползла под плинтус, едва мы с Таньским проснулись. Потому что проснулись мы на удивление свежими и отдохнувшими, в голове все было чистенько, убрано и расставлено по своим местам. Мысли и идеи благонравно сидели по своим комнатам у компьютеров, соединенных в единую сеть, готовые выдать на-гора конструктивную версию. А после снотворного как обычно бывает? Вялость, апатия и обколовшиеся мысли, едва лепечущие что-то бессвязное и маловразумительное.

Часы уже второй раз за этот день удивили меня, изобразив стрелками так нелюбимое мужчинами время – полшестого.

– Горазда ты спать, Таньский! – сочла своим долгом упрекнуть подругу я, ведь мне удалось проснуться намного, намного раньше ее, на целых пять минут!

– Скучен день до вечера, коли делать нечего! – сообщила мне Таньский, потягиваясь.

– Мудро, – кивнула я. – Впечатляет. Внушает трепет глубиной наблюдения. Но позвольте поинтересоваться – вы это о чем?

– О наболевшем, – хихикнула подруга и, встав с кровати, побрела в ванную.

– Какой кошмар! – раздалось оттуда через две минуты. – Тихий ужас! Вот это зеленое опухшее существо – я? Глазки – щелочки, нос – недозрелая груша – все это я?