Жильбер усмехнулся ему, искалеченной рукой поглаживая бороду. Маршал продолжал:

— Керак поклялся отомстить. Если мы не свершим правосудие, может пострадать весь Орден.

Вскоре сержанты вернулись — без Раннульфа.

— Он сказал, что исполняет свои обязанности и придёт, как только сможет.

— Обязанности! — взорвался де Ридфор. — У него лишь одна обязанность — служить Ордену! — Теперь он был уверен, что Раннульф замышляет против него, и стал кричать на Жильбера: — Пусть его доставят силой! Он оскорбил нас, он нарушил приказ!

— Милорд маршал, — сказал Жильбер, — он же сказал, что придёт, когда сможет. Будь посдержанней. — И он так явно был доволен расстройством планов де Ридфора, что маршал тотчас взял себя в руки и больше об этом деле не заговаривал.

Начались зимние дожди. Миновало Рождество; в Храм прибыли офицеры из других дружин, и начался Великий Сбор.

Вначале де Ридфор с облегчением думал, что Раннульф вообще не явится на Сбор. Но когда трапезная уже наполнилась офицерами и в высоком полумраке стоял неумолчный гул голосов и топанья ног — точь-в-точь в конюшне, — он увидел, что на левом фланге первой шеренги как ни в чём не бывало стоит черноволосый норманн.

Де Ридфор мгновение в упор смотрел на него, добиваясь ответного взгляда, но Раннульф, как всегда, смотрел себе под ноги.

Сбор призвали к порядку, произнесли молитву и объявили начало выборов. С самого начала было ясно, что реальные шансы на успех только у двоих — де Ридфора и Жильбера Эрайя. Всё это время Раннульф стоял, опустив глаза и сложив руки на рукояти меча — и молчал.

Началось голосование — голосовали согласно званию, первыми старшие офицеры. Один за другим они произносили имя де Ридфора, и маршал уже чувствовал себя почти магистром Храма. Хотя он трудился для этого многие годы и сделал всё, чтобы наверняка обеспечить себе успех, — сейчас, когда мечта сбывалась, у него сладко кружилась голова от приятного удивления, как если бы удача пришла к нему совсем нежданно.

Наступила очередь Раннульфа. Норманн поднял голову и на сей раз прямо взглянул на де Ридфора — лицо его почернело от злобы.

— Нет сомнения, де Ридфор, что ты выиграешь эти выборы, — сказал он. — Но я буду голосовать за Жильбера Эрайя, и не потому, что он мне нравится, не потому, что лучше его магистра не найти, — я лучше его. Но выбор между ним и тобой, а я скорее проголосую за паршивую дворняжку, чем за тебя, де Ридфор.

Он опустил глаза и больше не сказал ничего. Де Ридфору стало жарко, словно его сунули в горн. Он знал, что все смотрят на него; он чувствовал себя так, словно его прилюдно высекли плетьми. И он даже не мог нанести ответный удар. Стычка с Раннульфом была бы сейчас слишком рискованна. Ему пришлось промолчать и ждать, пока не выскажутся оставшиеся офицеры, — так он оказался унижен в миг своего торжества.

Собрание закончилось, и тамплиеры гуськом направились к выходу. Де Ридфор рассчитал время и сумел оказаться у двери одновременно с Раннульфом.

— Ты мне заплатишь за это, — прошипел он.

Раннульф лишь рассмеялся ему в лицо и шагнул за порог трапезной. Во дворе его поджидал Стефан л'Эль с лошадьми. Де Ридфор смотрел им вслед, и во рту у него пересохло. Уверенность Раннульфа пугала его. Во всём этом есть нечто, чего он не знает, и он не посмеет ничего предпринять против Раннульфа, пока не выяснит, в чём дело. Двое рыцарей уже скакали по мощёным плитам, направляясь к воротам в город. Де Ридфор напомнил себе, что он их магистр, магистр Храма, величайшего в мире войска; он не должен склоняться ни перед одним человеком в мире, кроме Папы. И всё же колени у него ослабли. На следующий день он поскакал в Наблус, где был двор Жослена де Куртенэ, и уговорил опекуна короля перевезти Бодинета и его телохранителей из Иерусалима на север, в Акру, — ради здоровья мальчика.

— Превосходная работа, — сказала Агнес. — Твой отец гордился бы тобой.

Прикрыв глаза ладонью, она смотрела на фронтон часовни, стоявшей среди тёмных кипров Масличной Горы.

— Статуи просто великолепны.

— Помню, я приходила сюда ещё ребёнком, — сказала Сибилла. — Когда стояли одни только стены. Я всё боялась, что младенца Иисуса намочит дождь.

Алис, стоявшая рядом с ней, засмеялась.

Выстроенная из розового камня, в новом французском стиле, часовня казалась больше, чем была на самом деле. Начал её строить ещё отец Сибиллы, брат продолжил строительство; теперь Сибилла завершала его, получая от этого занятия огромное удовольствие. Вот он, думала она, настоящий труд королей.

Портик часовни прятался под заострёнными арками; над ними в камне была череда ниш. Позднее в этих нишах встанут статуи. Первая уже была на месте — архангел с мечом и злобный поверженный дьявол у его ног. От изгиба крыльев до кончика меча ангел был безупречным воплощением силы, в то время как дьявол был расплющен, словно лягушка, лицо искажено, язык высунут наружу.

— Вот красивая статуя, — заметила мать.

— Ангел напоминает мне де Ридфора, — сказала Сибилла.

Мать засмеялась:

— О да, верно. То-то он был бы счастлив, если б узнал.

«Но дьявол, — подумала Сибилла, — напоминает мне Раннульфа».

Она опустила глаза. Вдоль портика, в клубах белой пыли рабочие поднимали леса, чтобы поместить на место в нише следующую статую. Это был молящийся пилигрим, который склонил голову над сложенными для молитвы руками.

За спиной Сибиллы разнёсся пронзительный визг:

— Мама!

Она обернулась, и на сердце у неё посветлело: через двор, заваленный грудами камня и брёвен, ковыляла к ней дочь.