Шрифт:
Она плывет быстро, не уставая, отфыркиваясь, как животное, и смотрит на него из воды пристальными серыми глазами. В зеленой воде ломается и струится ее крепкое молодое тело.
Андрей опускает глаза и шепчет молитву.
Над рекой несутся отчаянные вопли:
— Марфа-а-а!! Марфа! Плыви-и-и-и!
Марфа уплывает все дальше и дальше, и туман, поднимающийся с воды, прячет ее от преследователей.
Над Клязьмой встает солнце. Наступает день.
Страшный Суд. Лето 1408 года
Тихо и прохладно под высокими сводами Успенского собора. В узкие окна видно яркое летнее небо и верхушки деревьев, которые в солнечном свете кажутся ослепительно белыми, а в тени — черными.
Внутренность храма чисто оштукатурена. Вдоль стен, почти до самого потолка, высятся леса. Лучи солнца жаркими косыми прямоугольниками ложатся на пол и нагревают щербатые плиты.
Иконописцы томятся от безделья. На краю деревянного ящика с известью, углубившись в затрепанный лицевой подлинник [5] , сидит Фома. Сергей примостился на лесах, свесив босые ноги и прислонившись щекой к шершавому стояку. Мирской мужик — Григорий — уселся у стены, подтянув к подбородку колени и положив на руки лохматую голову.
5
Лицевой подлинник — свод иконописных правил, канонизированных церковью. (Прим. авторов.)
И только одни Петр работает. Он сосредоточенно шпаклюет одно и то же место, которое уже и без того идеально отшпаклевано, как, впрочем, и вся стена. Все молчат. В тишине раздаются звонкие шлепки известки и скрежет мастерка.
Фома обводит собор угрюмым взглядом и громко зовет:
— Алексей!
Григорий, которого можно было принять за спящего, поднимает голову. Слово гулко разносится, перебрасывается от одной стены к другой и глохнет в сонной духоте. Алексей не отвечает. Фома снова погружается в лицевой подлинник.
— Пусти, раствора наберу, — подойдя, просит Фому Петр.
— Материал только переводишь. Кому это надо-то? — морщится Фома, неохотно вставая с ящика.
— Там недоделочка еще такая… — оправдывается Петр, подняв брови. Набрав раствора, он возвращается в свой угол, откуда через минуту опять несутся жидкие шлепки и жестяной скрежет.
— Голова чего-то болит, — раздается мрачный голос невидимого Алексея.
— А ты спи больше! — советует Григорий. — От пересыпу и болит.
— Где ж от пересыпу, когда я вторую неделю заснуть не могу по ночам, маюсь?
— Чего ж ты делаешь по ночам? — интересуется Фома.
— Да ничего! Лежу, гляжу.
— Куда? — спрашивает Сергей.
— С открытыми глазами лучше, — делится печальным опытом Алексей. — А глаза закроешь — все какие-то мошки, такие зелененькие мельтешат перед глазами…
— А ты днем не спи, тогда и ночью спать будешь, — советует Фома.
— Гроза, наверное, будет… — хрипло бормочет Григорий, привалившись к стене.
— Фома! — зовет сверху Сергей.
— Что тебе?
— Я сбегаю искупнусь? — просит малый.
— Нечего, нечего, — не разрешает Фома.
— Я быстро!
— Я сказал: не пойдешь…
— Жарко… — канючит Сергей.
— Ничего не жарко, не ври.
Петр отрывается от работы:
— А может, ему, правда, жарко?
— А почему тогда ему одному жарко? — спрашивает Фома.
— Мне вот тоже, например, жарко, — утверждает Петр.
— Конечно, он сидит, а ты работаешь! — злится Фома.
— Да пусти его искупаться, — заступается за Серегу Григорий.
— Нечего-нечего баловать! — доносится сверху голос Алексея. — Пускай со всеми сидит!
— А ты бы помалкивал! — крикнул Григорий. — Весь день сопишь, как сурок, вниз только пожрать да по нужде спускаешься!
— А ты что, работенку мне какую подыскал?! — язвит задетый за живое Алексей.
— Да ты ее сам подыскал, как хотел!
— Ну и все! — голова Алексея скрывается, но злой голос его продолжает бубнить: — А если все сидят, Сережка тоже пусть с нами…
— Да чего вы все! — снова вмешивается Петр. — Отпустили бы, так он бы уж и прибежал давно!
— Да ему только дай, он до посинения в воде сидеть будет! — рокочет голос Алексея. — Взбрело в башку, что жарко, вот и ноет.
— Где ж он ноет-то? — возмущается Петр. — Это ты ноешь все время!
— Это я первый раз сказал, жарко, а не Сергей, — вступается Григорий.
— Ну хватит! Всё! — теряет терпение Фома и обращается к Сереге: — Хочешь купаться — иди! Ну?!
Серега сидит на лесах, опустив голову, напуганный скандалом, возникшим из-за его безобидной просьбы.
— Ну иди! Что ж ты?! Иди! — свирепеет Фома. — Вот видите?! — обращается он ко всем, но в это время в дверях появляется нескладная фигура в рясе.