— А еще, слыхал я, в Галиче, — встревает в разговор кто-то от соседней проруби, — мужской монастырь через стену с женским.

— Ну? — не выдерживает длинный.

— Так там один монах стенку-то продолбил!

— Чем?

Снова хохот. Курчавый даже стонет от восторга, катаясь по льду. Кирилл не выдерживает, опускает на колени покрасневшие от холодной воды руки и срывающимся голосом говорит:

— Господи! И как ты все это слушаешь?!

Все замолкают, и в тишине только Серафим — монах с бабьим лицом — приговаривает испуганно:

— Все-все… ничего-ничего… хорошо…

У соседней проруби Фома лениво мочит в воде рубаху. Напротив него на коленях стоит Петр — молодой послушник — и смотрит в черную дымящуюся воду.

— Коленки примерзнут. Что спишь? — обращается к нему Фома. — Полощи давай!

— А зачем? — спрашивает Петр, улыбаясь.

— Смотри не простынь. А то простынешь, — невпопад продолжает Фома, глядя на противоположный берег. Там по тропинке спускается к реке молодая девка с пустыми ведрами. Фома вылавливает из проруби льдинку и держит ее на ладони.

— Какой цвет у льдинки? — спрашивает он.

— Прозрачный…

— Сам ты прозрачный…

— Ну, зеленоватый.

— Сам ты зеленоватый…

Андрей бросает выполосканную рубаху в корзину.

— Я все понял! — заявляет он. — Все! Больше к ней месяц не прикоснусь, пусть меня на куски режут!

— К кому? — но понимает Даниил.

— К иконе. Ничего не вижу! Ни цвета, ничего!.. Пригляделся! Проветриться надо как-то… А? Даниил?

— А чего ты хочешь?

— Чего хочу? — Андрей обводит взглядом работающих у — прорубей чернецов, реку, покрытую тускло поблескивающим льдом, путаницу кустов на правом берегу, девку с ведрами, спускающуюся по тропинке, и переспрашивает: — Чего я хочу?

Отогревая дыханием озябшие руки, Даниил внимательно смотрит, на Андрея. Андрей улыбается и говорит:

— А ничего я не хочу… Идем в Москву Феофана посмотрим! А? — предлагаем он и обращается к Кириллу. — Пойдем?

— Нет, — взволнованно отвечает тот.

— Почему?

— Лапти сносились, — Кирилл показывает свой рваный лапоть.

— Достанем обувку, ты что, — удивляется Андрей.

Кирилл не отвечает.

— Так пойдешь? — настаивает Даниил.

— Нет, — ни на кого не глядя, истерично повторяет Кирилл.

— Почему? — Андрей внимательно смотрит на Кирилла.

— А мне работать надо! — Кирилл поднимает на Андрея белые от бешенства глаза. — Понимаешь? Работать!

— Всем надо, — пытается шутить Даниил.

— Нет, — взвивается Кирилл и кивает в сторону Андрея. — Вот он может проветриваться, по траве ползать! Он может! А мне это просто не нужно, понимаешь?! Мне работать нужно!

Кирилл страшно взволнован. Его трясет, словно в лихорадке.

— Сколько ни работай, все равно толку не будет, — не то себе, не то Кириллу говорит длинный хрипатый инок.

Зачерпнув полные ведра воды, девка медленно поднимается в гору. Фома глядит ей вслед и протягивает льдинку Андрею:

— Какого цвета льдышка?

— Отстань, — не взглянув, сердито бросает Андрей и, отчетливо выговаривая каждое слово, обращается к Кириллу: — Ступай в келью и молись, я к тебе приду скоро.

Странно улыбаясь, Кирилл смотрит на Андрея.

Покачивая полными ведрами, девка скрывается за сугробами. Фома кладет льдинку в рот.

— Все, я готов! Спекся! Смотрите! — длинный монах с трудом встает с колен, оскалившись, показывает всем сведенные судорогой руки и идет вдоль прорубей, засунув под мышку мокрую рубаху. — Сдались мне портки эти! Да я лучше в грязном сорок дней в пещере просижу! — кричит он. — Ибо сказано: не заботьтесь для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, а тело — одежды? И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся, не прядут!

Вдруг Кирилл, мимо которого, размахивая исподним и причитая, проходит длинный, хватает его рубаху за рукав и тянет к себе, задыхаясь и торопливо бормоча:

— Давай, давай, я выполощу, давай! Давай, говорю тебе!

Монахи прекращают работу и в изумлении смотрят на Кирилла.

— Давай сюда, ну! — с угрозой и отчаянием кричит Кирилл, вырывая рубаху из рук длинного, бросается к проруби и начинает полоскать, брызгаясь и опустив и ледяную воду рукава рясы.

— Ты что это, брат? — шепчет пораженный Андрей.

— Проучить надо их, слышишь, проучить, иначе пропало все… — так же шепотом, захлебываясь, бормочет Кирилл.

Вдоль реки по безлюдной дорого мчится всадник. Все ближе глухой топот, и вот уже взмыленный конь скользит по льду, и из-под его копыт веером разлетаются комья снега. Дружинник весело смотрит на чернецов, застывших у прорубей, проводит рукой по заиндевевшим усам и бороде.

— Мне бы Рублева Андрея увидеть, дело у меня к нему! — заявляет он вместо приветствия.

Андрей встает с колен и кричит издали: