— А ну-ка… Женя, это мультики…

— А только что было интервью.

— Женя…

— Вы не нашли мои блокноты?

— Не было у тебя никаких блокнотов.

— Они мне нужны. Там очень важные записи.

— В любом случае, писать тебе тоже не разрешали.

— Скажите лучше, что мне разрешали? Что-то не припомню ни одного прецедента.

— Можешь смотреть в окно.

— Вэри дякую.

— Тогда лежи и спи. Тебе полезно.

— Я не могу больше спать, я выспался на девять жизней вперед. Мне все запретили. Все, что создает хотя бы жалкое подобие жизни. Почему я не могу писать?

— Прекрасно знаешь, почему. Это плохо отражается на твоем здоровье.

— Зачем мне ваше чертово здоровье, если я не могу писать?

— Успокойся, пожалуйста.

— Нет, не успокоюсь! Куда вы дели блокноты?

— Никуда не дели. Женя, успокойся, прошу тебя. Ты нездорова.

— Не трожьте меня, сами вы психопаты вместе с вашим Виталием Александровичем!

— Будешь орать — позову доктора, и будет как в прошлый раз, потом не обижайся. И давай-ка я тебя лучше причешу по-человечески, хоть на девочку будешь похожа.

— Девочку? И она еще натравливает на меня докторов!

— Женя, ну прекрати. Хватит. Конечно, девочка, очень упрямая и капризная.

— Мало того, что пациенты психи, так и обслуживающий персонал туда же!

— Ну хорошо, хорошо. Давай я лучше тебя причешу.

— Не прикасайтесь к моим вещам! И ко мне тоже! Отправляйтесь лучше делать уколы!

— Хорошо, хорошо, только не кричи так.

— Я вас ненавижу. Всех вас ненавижу. Куда вы дели мои блокноты?

Засунула куда-то мои записи и уже полгода не может отыскать! Интересно, за кого она меня принимает? Тема из шестой палаты говорил, что у нее внучка погибла прошлой зимой, — попала под машину. Правда, Тема и сам с ветром в голове. Все мы здесь с ветром в голове.

Янтарь я сохранил. По ночам я укладываю его рядом с собой, на больничной подушке, и он тревожно мерцает, словно в оправдание того, что оправдать невозможно. По утрам, особенно в туманную склочную погоду, я вижу ее, даже не закрывая глаз: поджав ноги, она сидит у стены на колченогом стуле, коротко остриженная (русая, рыжая?), с бледной родинкой на подбородке, с острыми скулами, и серьезно смотрит поверх моей головы в окно. Потом порывисто вскакивает и, хлопнув дверью, как всегда она хлопала дверьми, выбегает на улицу. Прильнув к окну, я сквозь желтые клочья тумана различаю ее зеленое в красную клетку пальтишко: пальтишко бежит, не оглядываясь, по белому войлоку больничного сада к невидимым воротам. В мокром снегу ползут осторожные машины, в одной из них она катит прочь к морю или еще куда угодно. А я могу только смотреть издали, из своего разбитого окна, могу только любоваться своим ущербным миром в осколках, оставаясь по эту сторону, и описывать все это непослушными, новообретенными словами. Потому что теперь, несмотря ни на что, громко и четко: я могу говорить.