Облака, ветки, ветки, ветки, птичий глаз крупным планом, две пухлявые ладошки, ветки, ветки, тягучий солнечный лик, ствол, ствол, ствол, встрепанные макушки, жующие рты. И снова облака, морские брызги на горизонте, пена морская, пена шампанская, тарелки, стаканы, фьяски с вином, прямое включение. П-р-я-м-о-е в-к-л-ю-ч-е-н-и-е. В студии, как всегда по пятницам, убаюканная полуденным зноем и пируэтами парящих над дубами ладошек, София Малюта.

Его называли талантом и бездарем, блаженным и конъюнктурщиком, графоманом, беллетристом, магическим реалистом, амаркордистом, недо— и неореалистом, постимпрессионистом, фовистом, сюром и турнюром. Критика обвиняла его в пустословии, в чрезмерной любви к метафорам и оксюморонам, в псевдоэстетизме и квазихудожественности. Чьим только эпигоном его не объявляли, какие только эполеты не пристегивали. Что за дождь над всемирным потопом, возмутитесь вы, и будете абсолютно правы. Этот удивительный человек в бесподобном синем галстуке с красными маками по-прежнему остается неприступным утесом, о который без толку плещутся волны всеобщего недоумения. И вот он, этот утес, перед вами.

— Прежде всего, принц, что же вы все-таки учинили с мертвым телом?

— Как говорил наш преподаватель по матанализу, удавил — и в воду.

— И как прикажете это понимать?

— Как интегрирование по частям.

— Медные трубы вас не изменили?

— Мне больше досталось огня и воды. Но вообще, поживем — увидим.

— В прессе продолжают мелькать довольно жесткие критические разборы вашей книги. Попросту говоря, вас нещадно секут. Начинающие писатели, как дети малые, обычно довольно чувствительны к порке, а вы?

— Не только начинающие. Впрочем, я-то никогда не был послушным дитятей. Ягодицы у меня закаленные.

— То есть, вы писатель толстокожий.

— Скорее, усидчивый.

— Это ведь первая ваша книга?

— Первая, тридцать первая — не все ли равно? Хронометраж в таких случаях не имеет значения.

— То есть, в чуждой для вас литературной среде вы уже освоились?

— Почему это чуждой? Я уже в пятилетнем возрасте вовсю раздавал листовки и бесплатные газеты на улице.

— Ваш маковый галстук частенько мелькает в ночных клубах, и ведет он там себя, по слухам, крайне вызывающе. Ваше имя не сходит с газетных передовиц, и все больше по поводу эпатажных выходок и скандальных заявлений. Это сознательный шаг с вашей стороны — игра в одиозную особу? Или это имманентное ваше состояние?

— Я люблю клубную жизнь и веселые компании, что здесь плохого? А мой галстук, как вы верно подметили в самом начале, вообще бесподобен.

— Вы считаете себя сюрреалистом?

— Нет.

— А критики утверждают обратное. Кто-то даже вспомнил известное выражение Пикассо, про то, что сюрреализм — это когда берется голубка и засовывается в задницу начальника вокзала. Вас не смущают такие сильные сравнения?

— Если память мне не изменяет, Пикассо и сам рисовал голубок. Так что по поводу задниц у меня есть нехорошее подозрение, что берется голубка и оттуда извлекается.

— Однако!

— Однако — поменьше бы художники работали языком, и побольше — кистью.

— Это правда, что поклонники вашего творчества в скором времени смогут любоваться своим кумиром на каждом втором билборде страны?

— Неправда. На каждом.

— Участие в рекламной кампании не кажется вам делом зазорным, опошляющим светлый образ творца?

— Многие известные люди этим занимаются, ничуть не опошляя светлый образ.

— Да, но часы и духи — это все-таки не стиральный порошок, довольно скверного качества к тому же.

— Насчет качества я бы на вашем месте был поосторожнее. А в остальном — это ведь прекрасно, что не часы с духами! Порошок — это ближе к народу, к читателю, к «волнам всеобщего недоумения», которые, конечно, понимают, что деньги лишними быть не могут.

— Довольно странно слышать это от вас.

— Не отождествляйте меня с моими героями.

— То есть, все, что они говорили, — ложь? Их мыслей и чувств вы не разделяете?

— В общем, нет. Только давайте без патетики.

— Хорошо. Тогда откройте секрет: как вам удается в бесконечной веренице вечеринок, фотосессий и интервью выкроить время на творчество?

— Творец остается творцом даже перед камерой и с коктейлем в руках.

— Если уж зашла речь о коктейлях… Расскажите немного о вашей литературной кухне. Где черпаете вдохновение?

— Половником из кастрюли. Нет, если серьезно, вдохновение — это такой же литературный вымысел, как Бог и чистая совесть. Этакая, знаете, отмазка прокутившего аванс писателя перед разъяренным издателем. Никакого вдохновения не существует. Я просто сажусь и пишу — работа у меня такая.

— А как же сродная деятельность? Только не говорите, что это тоже вымысел.

— Тогда я скромно промолчу.

— Вы поклонник Вима Вендерса — признанного короля роуд-муви. Ваша книга в некотором смысле — тоже роуд-муви. А что по части идей? Какие послания вы закладываете в свои произведения? Верите, как Вендерс, в то, что каждый человек волен изменить свою судьбу?

— Я не поклонник Вима Вендерса. И если уж совсем начистоту: я ни одной его картины не видел.

— Но как же… Критики наперебой отмечают его неоспоримое на вас влияние.

— Критики много чего отмечают, и все мимо кассы.