Глава третья. Мститель

Начало смеркаться, когда он пересек околицу. В темнеющем голубоватом небе заблистали первые, неяркие звездочки. Широкая, ухабистая улица была пуста; крестьяне сели вечерять и в окнах и во дворах замелькал скудный свет керосиновых и масляных ламп. За плетнями заядлые огородники на коленях все еще возились со своими грядками. Слышалось мычание вернувшихся с полей коров и блеяние овец и коз. Шумная компания молодежи, усевшись где-то пооддаль на завалинке, горланила песни. Унимая быстрое дыхание, Берсенев замедлил бег и перешел на размашистый шаг. С высоко поднятой головой и чеканящей походкой, продолжал он свое продвижение вперед. Все его чувства были напряжены, глаза смотрели зорко, а слух исследовал каждый звук, плывущий в теплом, вечернем воздухе. Завидев из-за заборов складную фигуру своего бывшего барина, крестьяне сразу обрывали разговоры и замирали, смущенно провожая его глазами. В минуту все село узнало, что помещик вернулся и какие-то сгорбившиеся тени, заметавшись, стали перебегать по огородам из дома в дом и собираться кучками. Берсенев упрямо шел вперед. «Кого шукаете, господин хороший?» вступил с ним в разговор худосочный, прыщавый парнишка, внезапно заступивший Берсеневу путь. «У нас чужих нема. У нас все свои. Нам чужиx не треба, хучь немец, хучь барин.» С ехидной улыбкой он обернулся назад, ища поддержки у таких же огольцов, как и он, которые тут же оскорбительно захохотали. Прислонившись к стенам изб или устроившись на скамьях, они лузгая семечками, восхищались геройством своего главаря. Было их десятка два подростков — неоперившихся парней и девушек — собравшихся на посиделки. Каждого из них матери снарядили в лучшую одежду: на лохматые головы парней были нахлобучены картузы, расшитые сатиновые косоворотки, подпоясанные ремешками свисали чуть ли не до колен, а суконные штаны были заправлены в сапоги с набором; на девушках красовались глухие, высоко застегнутые кофточки, юбки до пола и обязательные платки, полностью покрывающие их волосы. «Прочь!» Ни на секунду не задерживаясь, Берсенев левой рукой оттолкнул парнишку в сторону и продолжал шагать. От толчка тот пошатнулся и в бессильной злобе замахал кулаками вслед Берсеневу, который даже не обернулся и продолжал свой поиск. «Вы чего? Вот папаньке все расскажу! «взвизгнул пострел. Еще через сотню саженей неожиданно услышал он низкий голос,» Николай Иваныч, какая радость!» Берсенев приостановился, всматриваясь в силуэт кряжистого человека, стоящего у частокола. Oн узнал Севастьяна, служившего их роду столько лет. Севастьян не изменился с той дожливой ночи полгода назад, когда его мужицкий патруль остановил экипаж Берсенева, едущий на железнодорожную станцию. Все та же черная борода, все та же степенность движений и солидность в голосе, даже поддевка на нем показалось Берсеневу все той же самой. «Милости просим,» осклабившись, он радушно отворил калитку. Берсенев вошел в обширное квадратное пространство, образованное длинной стеной избы и с двух других сторон хлевом и добротным, бревенчатым сараем. Кучи свежего лошадиного навоза вперемежку с обрезками соломы устилали двор. Проходя мимо сарая Берсенев услышал за дверью тихое конское фырканье, позвякивание уздечки и деликатный стук копыт, от которых он содрогнулся как от спазмы внезапной боли. Чудовищным напряжением всех своих сил обуздав себя, он с каменным лицом пoследовал за хозяином. «Вы должно быть с дороги. Мужики сказывали, что видели вас утречком в Хацапетовке. Ну, так мы и думали, что вы и нас навестить соизволите. Не побрезгуйте угощением. Прошу в избу.» Все это он выпалил скороговоркой, глаза его смотрели в сторону и загадочная полуулыбка порхала на его губах. Внутри было чадно и душно. Пламя поленьев, потрескивающих в большой беленой печи отбрасывало блики и колышущиеся тени на щелястые, с вываливающейся паклей бревенчатые стены, на длинные лавки вдоль стен, зипуны, овчины и телогрейки, кое-где наваленные на них, жгуты целебных трав, свисающих с темных потолочных балок и на лица и очертания людей, неясные в сумеречной полутьме. Берсенев, сняв фуражку, три раза перекрестился, и поклонился образам в святом углу и затем повернулся к собравшимся, невесело рассматривая их. Севастьян, лучезарно улыбаясь, представил его. Под низким потолком за столом, освещенным керосиновой лампой, сидело три поколения его семьи: обветшавшие дедушка с бабушкой, жена Севастьяна, сестра жены его, два его брата, чья-то гостившая тетя, смазливая молодуха в цветастом сарафане, и куча сопливых ребятишек, за которыми эта тетя и другие женщины наперебой присматривали. Те отпрыски Севастьяна, которые постарше, гарцевали в этот час на улице; их компанию и встретил недавно Берсенев. Все они, за исключением детей, были с обожжеными солнцем лицами, заросшими и неопрятными, в засаленной и неуклюжей рабочей одежде, с мозолистыми и заскорузлыми ступнями, которым были нипочем ни родная грязь весенней беспутицы, ни колкая стерня. Корявыми, грубыми пальцами они бережно отрезали ломти хлеба от большого пшеничного каравая на столе, долго и с наслаждением пережевывая каждый кусочек. По очереди, каждый своей ложкой, они, шумно сопя, хлебали какое-то варево из чугунка, стоявшего на столе, от которого разносился ароматный пар. Это были патриархальные, утомленные работой люди, на которых совсем недавно зижделся фундамент империи. Они поили ее и кормили, а в час беды, призванные на войну, умирали в ее славу. Как и их деды и прадеды, почти все они ревностно посещали церковь и стояли за христианскую веру. Такими их раньше знал Берсенев, но теперь, что-то новое появилось в их наружностях. Исчезли их прежние подобострастие и покорность. Их глаза больше преданно не смотрели на Берсенева, ловя каждое его желание. В их лицах появились достоинство, независимость и уверенность в своей судьбе. Они поверили, что бремя власти сброшено навсегда и худшее осталось позади. «Пелагея, подай барину табуретку,» обратился Севастьян к своей жене, дородной и приземистой бабе с красным, спокойным лицом. «Не побрезгуйте угощеньецем,» сказала она Берсеневу, когда тот уселся, и, отрезав ему порядочную краюху ситника, подвинула ее к нему вместе с чистой ложкой. «Щи с убоинкой; Панкрат вчерась борова заколол. А вот и лапшички попробуйте,» длинным ухватом, она проворно достала из огнедышащей печи еще один чугунок и с грохотом поставила его на стол. Кухонный нож, щи в первом чугунке и все хлебные крошки, рассыпанные на широкой, струганной поверхности, разом подпрыгнули от такого удара. Бронзовые часы с обнимающимися нимфами, разместившиеся на полированном овальном столике красного дерева в дальнем углу избы, там где были свалены тюки овечьей шерсти, накрытые рогожей, отозвались нежным, мелодичным звоном. Пятилетний карапуз, примостившийся на коленях у юной, тоненькой как былинка, мамы от неожиданности горько заплакал. Тетя бросилась утешать, схватила его на руки и начала баюкать. Мальчонка стал разглядывать чудесные переливы красок на материи ее сарафана и скоро успокоился. «Так вы значит к нам с фронта, гражданин?» завел разговор младший брат хозяина по имени Фрол. «Что ж так быстро? Солдат своих бросили без командования.» Он иронически фыркнул. «Они ведь и по сей день в окопах вшей кормят. Германская-то ведь не кончилась.» Было ему лет тридцать пять; сухощавый, узкоплечий, с узким и сосредоточенным лицом, он сидел на жесткой скамье прямо и несгибаемо. Его острый взгляд упорно буравил Берсенева. Левый рукав его косоворотки ниже локтя был пустым и аккуратно подшит вверх. «Призывник четвертой очереди,» безошибочно определил Берсенев. «Комиссован из-за увечья. Характер желчный и язвительный, не присущий добродушному русскому мужику, но появляющийся все чаще и чаще в солдатской среде.» «Изменников царю и отечеству много развелось. Вот они и подорвали армию. А ты не из большевиков ли будешь?» ответил он вслух. «А вы мне не тыкайте, гражданин. Ваше время кончилось. Мы на фронте много ваших передушили.» «Как же знаю, знаю. Теперь ведь полковой комитет может убить офицера безнаказанно. А про какое время, которое кончилось, ты говоришь?» «Какое время?! Господское!» «Что это значит?!» «А то, что было ваше — стало наше! Я что не вижу, как ты глазами по избе зыркаешь? Даже в твоих детей бирюльки моя маленькая сейчас играет. Зырь, валяй, мне не жалко.» Он грубо зареготал, хлопнув ладонью по столу. У Берсенева сжалось сердце, когда он повернул голову и всмотрелся пристальней. Деликатные фарфоровые куклы и набор раскрашенных оловянных солдатиков, рождественский подарок собственным его детям, купленный им год назад в московском пассаже Мюр и Мерилиз, валялись теперь на щелястом, замурзанном полу. Двое малышей, пыхтя и упираясь, тащили деревянную повозку, тоже из детской Берсеневых, через порог в сени. Третий мальчонка, изображая кучера, влез в нее и пронзительно задудел в розовый пластиковый рожок. Звук был так громок и неприятен, что «чья-то тетя» немедленно подбежала к сорванцу и забрала рожок, сунув его к себе в карман. Только тут-то Берсенев и припомнил, что за платье было на ней. Этот нежно-желтый персидский сарафан совсем недавно носила его жена! Берсеневу казалось, что он сходит с ума. Он заскрипел зубами, а на глазах выступили слезы. Тем временем трапеза продолжалась и на столе появился самовар. «Вам сахарку вприкуску или внакладку?» заботливо осведомилась Пелагея, ставя перед ним чашку и блюдечко. «Спасибо. Не имеет разницы,» рассеянно взглянул на нее Берсенев, дрожа всем телом и пытаясь собрать свои мысли в крепкий кулак. «Все ваше теперича наше,» не унимался Фрол. «Да угомонись ты, чертяка,» прикрикнул на него Севастьян. «Не видишь, как барин позеленел, еле сидит.» «Уморился с дороги. Пусть у нас до утра остается,» предложил один из родственников. «Уже на дворе темно. На сеновале вам постелим. Оставайтесь, Николай Иваныч,» услышал Берсенев хор голосов и не мог понять шутят они или всерьез. «Ведь ваши деревенские меня подчистую ограбили и убили всю мою семью,» прошептал он упавшим голосом. «Это не мы,» Севастьян испуганно вытаращил глаза. «Готов поклясться как на духу.» Он приложил правую руку к сердцу, а потом перекрестился. «Это наши с войны такие оголтелые вернулись,» он кивнул на Фрола, замершего неподвижно со змеиной улыбкой на устах. «А ты ведь целый остался, кровопиец,» вскричал Фрол. «Bойну дома просидел; а как без руки остался бы, вмиг в большевики бы записался!» Oн приподнялся и, задрав вверх единственную конечность, пригрозил кому-то над своей головой. Лицо его было в этот момент страшно. Оно сморщилось и брови собрались к короткому носу; длинные, острые зубы обнажились в хищном оскале, зеленые глаза полыхнули адским огнем. «Почему вы гутарите, як мы вас ограбили?» высказался другой брат Севастьяна, тот самый, который сейчас поднеся блюдечко к самому своему носу, старательно дул на свой чай. Он был постарше Фрола, его жесткие, с проседью волосы были подстрижены под горшок, острые кончики усов лихо закручены вверх, а белесые глазки под кустистыми бровями любовались на собственное отражение в самоваре. «Вы попользовались добром, теперь наш черед. Мы всем обществом и по справедливости ваши пожитки и разделили. Почитай в каждой избе ваши мебеля стоят.» С бульканьем всосал он чай из блюдечка, с хрустом разгрыз кусок рафинада и с наслаждением притворил веками глазки, все же оставив маленькие щелки; так на всякий случай, мало ли что может случиться. «Ну, а хрустальные сервизы наши вам зачем, а канделябры серебрянные, а пейзажи, маслом писанные?» Берсенев говорил в полголоса, ни к кому не обращаясь. Его голова была опущена, а руки бессильно лежали на столе. «Ну как же? Красота!» Севастьян оживился. «Всем миром любуемся; друг к дружке в гости ходим! А рояль ваш белый сейчас у Тарарушкиных в коптильне стоит. Они определись в него плотву да карасей складывать. Очень даже музыкально получается, ваше благородие!» «А вот кони ваши хоть куда,» Фрол злорадно засмеялся и с удовольствием обтер ладонью свои сальные волосы. «Мы с Миколой на прошлой неделе их в плуг запрягали. Очень справно складывается. А они побрыкаются и привыкнут; будьте спокойны. У нас не побалуешь!» Он вскочил и резко взмахнул рукой, показывая как он обламывает лошадиные бока кнутом. «Это на чистокровных арабских скакунах землю пахать?!» громовым голосом, от которого у всех присутствующих заложило уши, вскричал Берсенев. «А ты, гражданин, тут не ори, а то мигом в расход выведем!» Фрол, схватив со стола хлебный нож, угрожающе приблизился к Берсеневу, который схватился за карман с наганом. В этот миг снаружи послышались голоса, галдеж, восклицания, топот ног, как будто множество народа мчалось и торопилось, разыскивая кого-то в потемках, дверь со стуком распахнулась и тот самый прыщавый парнишка, которого Берсенев намедни толкнул на улице, влетел в избу. За ним следовала жестикулирующая толпа, возглавляемая десятком оборванных, расхристанных солдат с винтовками наперевес. «Вот он, батя!» торжествующе указал постреленок на Берсенева. «Не ушел гад!» рявкнули дезертиры. «А ну, во двор его!» Их винтовки уперлись в грудь и живот Берсенева, который с пышущим от ярости лицом, вскочил со своего места. «Это вы убили мою жену и детей!!» нечеловеческим голосом взревел он. Револьвер уже был в его правой руке, а левой, оттолкнув от себя длинные стволы, направленные на него, он проскользнул в гущу солдат. В толчее и давке они мешали друг другу и грубо ссорились. Грохнул винтовочный выстрел и где-то сзади завизжала баба, задетая пулей. Рукоятью нагана Берсенев неустанно молотил по головам дезертиров, проталкиваясь во двор. Трое из них, обливаясь кровью, с раскроенными черепами, рухнули на колени и медленно завалились на пол. Толпа любопытствующих сельчан с молчаливым ужасом расступалась перед господином офицером. Вид его был страшен. С горящими как уголья глазами, с руками по локти в крови, он стремглав побежал к сараю, где раньше уловил присутствие лошадей. «Стой! Не уйдешь, голубая кровь!» Дезертиры нагоняли его. За этим выкриком последовало клацанье затворов и команда «Целься!» Берсенев обернулся, выпрямился в полный рост и принял боевую позицию; наган его был крепко сжат в обеих руках, ноги широко расставлены для устойчивости, задержав дыхание, он, как мишени в тире, расстрелял бунтарей, каждому угодив в лоб. Семь раз яркие снопы искр вылетели из его ствола; семь раз гулкий грохот выстрелов прокатился над крышами, вернувшись из-за реки затухающим эхом; семь трупов, слегка подрагивая конечностями, валялись в разнообразных позах в лошадином навозе. Берсенев открыл защелку, высыпал на землю пустые гильзы и перезарядил барабан. Полная луна заливала резким потусторонним светом окружающие постройки и деревья, отбрасывая длинные тени на силуэты оцепеневших от страха, застывших на месте крестьян. Берсенев отворил дверь сарая, легко и беззвучно повернувшуюся на густо смазанных петлях. Перед ним стоял Байсар, а в глубине еще пара жеребцов, привязанных ременными петлями к своим стойлам. Они безмятежно и неторопливо помахивали хвостами, а кормушки перед ними были полны овса. Все скакуны приветствовали своего хозяина коротким ржанием, но больше всех обрадовался Байсар. Он стукнув копытом, стал тереться головой об одежду Берсенева, ища губами нет ли в кармане лакомства. «Бежать нам надо отсюда, дурашка,» едва слышно промолвил он и обняв своего любимца за шею, вывел его во двор. Там стоял плач и вой до небес. Матери, дети и жены взахлеб рыдали и причитали, припав к телам убитых. Их обступила суровая и молчаливая толпа. Народ перестал кашлять, шевелиться и вздыхать, взирая на происходящее с сочувствующими лицами, однако готовый сорваться в насилие и жестокость в мгновение ока, как только завидит обидчика. Все глаза обернулись на Берсенева и их руки сжались в кулаки; в глазах их зажглась угрюмая ненависть. Сомкнувшись безмолвной стеной, они угрожающе стали приближаться к нему. Он вскочив в седло, резко поднял скакуна на дыбы. Байсар, молотя передними копытами в воздухе, звонко заржал. «Разойдись!» гаркнул Берсенев и для острастки бабахнул из нагана вверх. Как от удара грома, съежившись и закрыв головы руками, все попадали навзничь. Берсенев убрал оружие в кобуру и успокоил горячившегося жеребца. «Прошу не поминать лихом. Не приведи вам Господь горе мое в одночасье изведать и пережить. Bпрочем, прошу извинения за все.» Ударив каблуками бока коня, он пустил его вскачь и, перескочив через забор, помчался стрелой вдоль по улице.

Глава четвертая. Потерянный

Выскочившая было на них из лопухов, свора бродячих дворняг с визгом и лаем шарахнулась в сторону, и поджав хвосты, опять укрылась на обочине, а из палисадника, напротив заросшего сиреневыми кустами дома, грянул поспешный выстрел. Пуля прожужжала высоко над его головой не причинив никому вреда, однако принудила осторожного Берсенева искать кратчайшего выхода из села и свернуть на тропинку, ведущую по дну оврага в сторону леса. Лунный свет не проникал в лощину, погруженную в кромешную темноту, но он знал местность назубок еще с раннего детства, когда он двадцать лет назад играл здесь с деревенскими в казаки-разбойники и сейчас уверенно направлял коня. Проехав таким образом около часа, обострившееся зрение Берсенева стало замечать блики лунного света, серебрившиеся на раскидистых перистых листьях папортников, растущих на круче над его головой, лучики звезд в небе, больше не заслоненного густой чащей, а под копытами коня мерцание воды в ручье, прилежно журчащем вдоль его пути. Овраг наконец-то закончился и перешел в долину, заросшую соснами. Здесь было гораздо светлее и просторнее и приятно пахло смолой. Берсенев остановил коня и спрыгнул на пружинистый и толстый слой хвои. «Здесь ночевать будем,» сказал он Байсару, снимая с него седло. В глубине леса, в тихой безветренной ночи все пережитые опасности казалось отступили далеко-далеко и он, выбрав удобное место, мгновенно уснул, растянувшись на мягком мху. Холодные лучи солнца пробрались через сосновые лапы, наклонившимися над его лицом. Берсенев проснулся от голода. Колбаса, вчера купленная в Хацапетовке, была давно съедена, в карманах не оставалось ни крошки, а свой сидор, в котором завалялась банка тушенки, он вчера потерял. Он потянулся и встал. Над ним вершины высоких сосен тихонько шумели, будто шептались между собою. Вековой бор, подернутый утренней дымкой, был полон своих тайн. Вдалеке грациозно прошевствовала стайка оленей. Зайчишка что есть мочи удирал от рыжей, с пушистым хвостом лисицы. Меж стволов промельнула угрюмая тень волка. Разноцветные птицы щебетали в ветвях. Становилось теплее. Стреноженный Байсар на солнечной лужайке выщипывал траву. Берсенев подвел жеребца к быстрому, чистому ручью и они оба напились. «Нам надо с тобой провиантом обзавестись, друг. У меня и крошки нет,» сказал он своему коню. «Этим мы запасемся на станции,» дотронулся он до его гривы. Байсар тряхнул головой в знак согласия. «Однако, времена меняются и это может быть небезопасно. Мы на вражеской территории.» И сгорая со стыда он срезал с кителя свои погоны и кокарду с фуражки, спрятав их глубоко в свой карман. «Понадобятся, обязательно понадобятся,» подбодрил себя Берсенев в веселом отчаянии и, осторожно ступая, они отправились в путь.

Поздним утром добрались они до города. Берсенев не нашел здесь никаких перемен за истекший день. Bсе так же, приспосаблившиеся к революции горожане, опустив головы, нервно шмыгали по улицам, пугливо вздрагивая при виде солдатских патрулей; все так же стены и афишные тумбы были оклеены угрожающими декретами городского совета рабочих и солдатских депутатов вперемежку с пустопорожними воззваниями Временного правительства; все так же были замусорены кривые, пыльные и обшарпанные улицы и зарастающие травой, мощеные булыжником площади. У мануфактурных лавок уже появились первые терпеливые очереди добротно одетых, холеных буржуазных дам; зато рынок был до отказа завален сельскохозяйственной продукцией — крестьяне, предоставленные самим себе, выращивали рекордные урожаи, продавая избыток в окрестных городах.

Берсенев занял место у въезда на толкучку возле большого деревянного щита. Поверх вылинявшего и висевшего с прошлой зимы плаката о пяти процентном займе свободы были наклеены множество рукописных обьявлений о разыскиваемых родственниках. Эти пожелтевшие и выгоревшие листочки бумаги не смогли заслонить фигуру могучего ратника, изображенного на плакате, который лихо поражал дракона, извивающегося у его ног. Непроизвольно круп жеребца, стоявшего рядом, время от времени касался напечатанной крупным затейливым шрифтом строки плаката «Старый строй повержен — воздвигайте здание свободной России». Бумага была вся в дырах и в лохмотьях и шевелилась на ветру. Похоже, что Байсару здесь нравилось. Мимо пробегали другие лошади, с которыми он уже переговорил коротким ржаньем и забавно подмигнул, и по дороге в толчее он ухитрился слямзить порядочный клок сена, который сейчас с хрустом пережевывал. Свой золотой портсигар с вензелями Берсенев не торгуясь уступил двум развеселым розовощеким купчишкам, слоняющимся по рынку с самого утра и скупающими драгоценности у нуждающихся горожан. На вырученное он купил корму своему жеребцу и провианту себе. Теперь они были готовы в далекий путь. Из города надо было уходить немедленно. Его маскировка не скрывала его офицерской выправки и аристократичного лица. Пробираясь через толпу с конем под уздцы, через несмолкавший гул громко спорящих голосов, он расслышал, «Вон погляди — снял погоны так уже и не офицер? Да вот идет, а сразу видно, что за гусь. Стрелять таких надо.» С трепетом, ожидая, что вот-вот спросят удостоверение Берсенев выбрался из города.

По долгу сердца направился он к родителям своей жены в Тамбов, чтобы сообщить им трагическую весть. Преодолеть более пятисот верст без документов, через гущу озлобленной солдатни было рискованной задачей и могло закончиться для него трагически, но Берсенев был оптимист и твердо верил в Провидение, решив путешествовать в одиночку и избегать мест скопления людей с их внезапными облавами, а в случае затруднения прибегать к своему нагану. Ехал он то рысью, то шагом в зависимости от условий. Поначалу немощеный тракт вел его вдоль двухколейного железнодорожного полотна. Небо, покрытое толстым и ровным слоем синих туч, навевало тоску. Местами в песке укоренились лиственницы, стояли небольшие ели, кое-где торчали пучки травы. Было безлюдно и жутко, и только в телеграфных проводах на покосившихся столбах посвистывал ветер. Его обогнал тяжело отдувающийся, пыхтящий паровоз, тащивший цепочку бурых товарных и пассажирских вагонов. На крышах и на подножках висели солдаты; из открытых дверей и опущенных окон торчали их смеющиеся рожи, одна другой пьяней и веселей; увидев одинокого всадника на дороге, они замахав руками, что-то закричали и засвистели Берсеневу. «Фронту пришел конец,» подумалось ему. «Управы на них нет.» Фонарь хвостового вагона покачиваясь исчез вдали, а он продолжал свой путь, в горьком одиночестве, опустив голову и глубоко задумавшись. Смеркалoсь и пора было искать ночлег. Стал накрапывать осенний дождь, мелкий и частый. Холодные капли одна за другой просачивались за воротник, в рукава, во все щели. К счастью при последнем свете дня Берсенев разглядел заброшенную избушку с треснутой печной трубой, которая дала им приют. Крыша была цела и внутри было сухо, но пусто, ничего кроме пыли и кирпичей от поврежденной печи, разбросанных по щелястому полу. Он поел и покормил коня, оставив его под навесом, где горкой валялись расщепленные поленья. Безмолвие, мрак, застывший над лесом, жуткие мысли, спутанные в мучительный клубок, и тяжелый полусон мучили его, не давая забыться и набраться сил. На рассвете было очень холодно, но они упрямо продолжали свой путь. Непросохшие капельки дождя повисли сверкающими бриллиантами на еловых ветвях, но на голубом небе появилось солнце, согревая все кругом своим ослепительным огнем. Издали до ушей Берсенева донoсились свистки маневрирующего паровоза и колокольцы коровьего стада. Его зубы лязгали, выбивая барабанную дробь. Через три дня подобного пути он остановился на дневку в крохотной деревушке, где нашелся кузнец, сменивший подковы его коню. Так, проходя 60–70 верст в день, и каждые три дня давая отдых Байсару, он на утро девятого дня въехал в Тамбов. Он переутомился и еле держался в седле. Короткие, прерывистые ночи, ночевки на холодных досках, а иногда и на сырой земле, проникающая до костей сырость, постоянное беспокойство, оглядки направо и налево — все это измотало его и превратило в комок нервов. Он стал задумываться узнает ли Марья Петровна в этом обросшем, изможденном оборванце, когда-то щеголеватого, остроумного и самоуверенного мужа своей дочери. В парикмахерской на Большой улице, куда Берсенева долго не пускали, принимая за босяка, его привели в порядок, хотя солнечные ожоги на носу и на лбу, и диковатый взгляд так скоро измениться не могли.

Богатыревы занимали двухэтажный, деревянный дом на Дворцовой улице, где селились чиновники средней руки и купцы второй гильдии. Стены его нуждались в покраске, а штукатурка местами растрескалась и начала осыпаться. Ирина была третьей дочерью Марьи Петровны и Сергея Пантелеймоновича, который всю свою жизнь прослужил делопроизводителем в Александринском институте благородных девиц. В последние годы он был не у дел, часто хворал и не появлялся на людях. Ему отвели отдельную спальню, где он лежал, окруженный склянками с микстурами, мазями, порошками и прочими резко пахнущими лекарствами. Лечащий врач шепнул на ушко Марье Петровне, что недуг смертельный и следует приготовиться. Марья Петровна всхлипнула, но будучи женщиной сильной и твердой, плакать сдержалась, уповая на Всевышнего. Сейчас, утирая случайную слезу, она со своей младшей, незамужней дочерью Сашенькой, сидела в гостиной, уже битый час раскладывая гранд пасьянс из двух полных колод, пытаясь рассмотреть грозное будущее. Первый звонок в дверь они не расслышали, поглощенные своим занятием, но услышав его в пятый раз, встрепенулись и побежали отпирать, припомнив, что прислуга бастует уже третью неделю. Дверь отворилась и Берсенев увидел испуганную, юную Сашеньку в белой блузке и темносиней, облегающей ее скромные бедра, юбке до лодыжек. Позади, несокрушимой и мощной стеной, стояла строгая Марья Петровна с острой вязальной спицей в руке. Длинное и глухое хлопковое платье с оборками и узким поясом охватывало ее атлетическую фигуру. «Ночлежный дом не здесь. Это в трех кварталах отсюда; там где ямщицкий трактир,» выпалила она бурной скороговоркой и, считая инцидент исчерпанным, показала нетерпеливым жестом своей дочери, чтобы та закрывала дверь. «Марья Петровна, Сашенька!» прохрипел отвыкший от человеческого общения Берсенев. «Это я, ваш зять!»

Воцарилось неловкое молчание; обе женщины лихорадочно всматривались в незнакомца, пока Марья Петровна не всплеснула руками, «Коля, это вы?! Что с вами?! А где Ирина и дети?!» Она бросилась к нему и подала руку. «Заходите, вы должно быть ужасно устали. Как вы добрались к нам? Поезда почти не ходят!» «Ничего. Вот добрались с моим компаньоном,» Берсенев с полуулыбкой обернулся и потрепал потертую и побитую невзгодами морду своего четвероногого друга. Байсар в знак приветствия запрял ушами и шумно вдохнул в себя воздух, надеясь получить на сегодняшнюю ночь теплое и мягкое место без сквозняков и ячменя с овсом в кормушке, наполненной до краев. «Да-да. Я сейчас,» взглянув, Марья Петровна мгновенно оценила обстановку. «Идите к воротам. Я сейчас его впущу.» Она исчезла в глубине дома, лязгнул запор, через минуту ворота раскрылись и Берсенев ввел жеребца в довольно обширный, мощеный двор. Здесь разместились флигель для прислуги, погреб, кладовая и каретный сарай с примыкающей к нему конюшней. Садик, состоящий из нескольких пожелтевших яблонь и смородиновых кустов, был обнесен невысоким, некрашеным штакетником. «Коню нужен хороший уход,» он провел рукой по холке гнедого и ласково потрепал его гриву. «Не извольте беспокоиться,» уверил Берсенева, вышедший навстречу им конюх, малый лет тридцати в порыжевшем суконном кафтане, холщовых портках и стоптанных берестяных лаптях. «Искупаем, накормим и напоим. Ай, красавец знатный!» с восхищением произнес мужичок, разглядывая Байсара. «Мы ему лучшее стойло определим.» Его карие глаза на чистом, правильном лице светились искренностью и добротой. Берсенев, порывшись в бумажнике, достал крупную банкноту и протянул ее конюху, «Вот тебе за труды. Хорошо смотри за ним.» «Не извольте беспокоиться, барин. Буду глядеть за ним от зари до зари. А за денюжку благодарствую, я невесте своей матерьяльца на юбку прикуплю. Ужо обрадуется!» Он счастливо засмеялся. «Коля, идите в дом; ванна готова,» услышал он голос Марьи Петровны и тепло попрощавшись с новым знакомым, вернулся в комнаты. С наслаждением вымывшись ставшими такой редкостью горячей водой и душистым мылом, Берсенев переоделся в чистую штатскую одежду, приготовленную для него. В столовой его ждал обед, в котором ввиду раннего часа, принимал участие только он один. У тещи и свояченицы хватало такта и терпения не докучать Берсеневу вопросами; все же было заметно, как у Марьи Петровны дрожали пальцы, когда она наливала ему в тарелку борщ. Разговор был вялый и незначительный, и все о пустяках. Поставив на стол второе блюдо и десерт, она волнуясь и мучимая неизвестностью, прошла в спальню мужа, чтобы сообщить ему новость. Сергей Пантелеймонович был очень слаб, плохо понимал и подняться не мог. Глаза ее были влажны от слез, а сердце билось как пойманная птица. В столовой оставалась Сашенька, сидевшая у окна с пяльцами в руках. Берсенев продолжал молчать, иногда роняя скупые междометия. Марья Петровна выдержала не более часа. После обеда она нашла зятя на открытой веранде, позади дома. Привалившись спиной к круто поднятому изголовью плетеной лежанки, он полусидел, тупо уставившись в одну точку. Руки его были закинуты за голову, а ноги, обутые в уютные домашние тапочки, немного подрагивали. Он не обернулся на звук ее шагов. Рукава его пижамы высоко задрались, обнажив исцарапанные, распухшие от комариных укусов запястья. Выдался один из тех славных, теплых и солнечных деньков бабьего лета, когда хочется мечтать о счастье. Лучи солнца сверкали в золотой листве берез, пронзали темнозеленые ели и зажигали рубиновые гроздья рябин. Нега и покой были разлиты в природе. Птицы уже улетели на юг и тишину нарушал только цокот копыт какой-то савраски, упрямо тащившей дребезжащий тарантас где-то на отдаленной улице. Марья Петровна решительно остановилась напротив него. «Сколько же можно молчать?! Я имею право знать, где моя дочь и внуки?!» спросила она с рыданием в голосе. Последовала короткая пауза и Берсенев слегка пошевелился. «Они все погибли,» ответил он механическим и бесцветным голосом, не поднимая глаз. «Мужики растерзали их.» Бедная Марья Петровна застыла на месте. «Их растерзали? Как?» удивленно повторила она неожиданно тонко и ненатурально. Слезы полились ручьем из ее глаз. «А где же были вы? Почему не защитили их? Я выдала за вас свою дочь, полагая, что вы благородный и смелый человек, а вы?» Берсенев сидел, не меняя позы, с полузакрытыми глазами. Его обветренное лицо было бесстрастно. «Ой, не могу!» заголосила она и, пошатываясь, побрела искать утешения у своего мужа, «Сергей, ты слышишь, Сергей? Николай погубил нашу дочь и внуков.» Не пройдя двух шагов, она споткнулась и, как сноп, грузно рухнула на пол лицом вниз. Берсенев вскочил, словно его подбросила пружина. Его сонливость исчезла в мгновение ока; энергия и решимость вернулись к нему. Он заботливо перевернул грузное тело пожилой дамы и кончиками пальцев слегка похлопал ее по щекам, пытаясь привести в чувство. На шум падения вбежала Сашенька. Увидев мать на полу, она тихонько взвизгнула и, закусив палец, замерла как соляной столп. Ее голубые, наполненные ужасом глаза не мигая смотрели на него. «Ее следует положить на кровать,» Берсенев обратился к Сашеньке, подкладывая думку под голову тещи. Эти слова привели девушку в движение. Она опомнилась и встрепенулась. «Митрофан Игнатьевич, помогите нам!» прокричала она конюху, подметающему дорожку перед флигелем. Конюх тут же подошел, не выпуская из рук свою большую, тяжелую метлу, связанную из ивовых прутьев. Он вопросительно уставился на барышню. «Помогите Николаю Ивановичу перенести маму в спальню.» «Завсегда пожалста.» Митрофан прислонил метлу к перилам и, беззвучно ступая своими ножищами в лаптях, поднялся по ступенькам на веранду; они вдвоем, взявши хозяйку за ноги и за плечи, отнесли и положили на ее кровать. Нашатырь и горячие Сашенькины слезы, капающие на лицо Марьи Петровны, скоро привели ее в чувство. Она открыла глаза. Над ней хлопотали ее родные. «Колюша, дорогой, простите меня,» помогая себе локтями, в смятении она попыталась приподняться. «Я знаю, что вас не было в Плещеево. Вы исполняли свой долг перед царем и отечеством.» Это усилие исчерпало остаток ее сил и она, закрыв глаза, опустилась на подушку. «Какой ужасный стал народ,» прошептала она. «Ирина и дети похоронены по-христианскому обряду в нашем поместье,» сдержанно уведомил ее Берсенев. «В саду у парадного крыльца, там где они любили сидеть вечерами,» продолжал он объяснять с глухой тоской. «Что-что? Не слышу! Кто похоронен?» Сергей Пантелеймонович, поднявшийся с одра смертного, стоял в дверях. На нем был серый фланелевый халат и ночной колпак с кисточкой. Подслеповатые, блеклые глаза на пепельном, заросшем седой щетиной, лице удивленно глядели на Берсенева, не узнавая его. «Ирина погибла, папа,» с трудом вымолвила Сашенька. В ее руках, поднятым к груди, был зажат влажный, скомканный платок. «О, Господи Боже, как Tы это допустил?» захныкал старик. «Она же такая молодая.» Обессиленный, он опустился в стоящее рядом кресло. Его худенькие плечи подались вперед, глаза затворились, а голова запрокинулась набок. Через минуту он затих и только тяжелое дыхание со свистом и хрипом вырывалось из его открытого рта.

Так в суматохе, путанице и неразберихе, ошеломленные и запуганные грандиозностью бедствия, разворачивающимся вокруг них, не смея верить в реальность оглушительных перемен привнесенных новой властью, дрожа и замирая, прожили они еще три месяца. Наступилo рождествo 1917 — го года. Как и в былые времена в гостиной у Богатыревых стояла большая разукрашенная елка, правда, конфеты и сладости в радужных обертках больше не красовались на ее ветвях, но остальное было как и раньше: протянулись снизу доверху сверкающие пушистые гирлянды, обвивали ее красочные серпантины, загадочно мерцали блестящие шары и спокойным ровным пламенем горели дюжины малюсеньких стеариновых свечей, играя и переливаясь в хрустальных лучах блистательной Вифлеемской звезды, насаженной на верхушку. Стол был накрыт на восемь человек. На изящных, расписных фарфоровых тарелках было разложено угощение скудных времен, состоявшее из вареной картошки с постным маслом, копченой селедки, нарезанной буханки ржаного хлеба и соленых огурцов с квашенной капустой. Эти продукты после многих уговоров, хитростей и уловок были выменяны Марьей Петровной и Сашенькой на городской толкучке. В этот раз они добыли съестное задешево: пошли в ход всего лишь несколько серебряных ложек и вилок, и малахитовое пресс-папье. Дамы не могли не гордиться своей удачей! На столе также стояла одинокая бутылка португальского портвейна из старых запасов, но правда кто-то обещал принести немного водки. Приглашены были их старшая дочь Аля с ее мужем Константином Брюсовым, Ермиловы из дома напротив и с ними офицер, который сказал, что знает Берсенева. Прислуги давно уже не было: Глаша, задравши нос и хлопнув дверью, ушла сама, а Митрофану было нечем платить и он был отпущен к взаимному сожалению обеих сторон. Гости стали собираться еще в полдень. Первыми позвонили в дверь их соседи. В передней они долго стряхивали снег с галош и бот, топали ногами и старательно причесывали волосы перед зеркалом. С подарком в руках, улыбающиеся, с разрумяненными от мороза лицами, они прошли в зальцу. Сергей Пантелеймонович, наряженный в лучший свой сюртук с медными пуговицами и нанковые панталоны со штрипками, расфранченная Марья Петровна в пышном фиолетовом платье с воланом по всей длине и остальные приодетые домочадцы радушно встретили гостей. Сергей Пантелеймонович, с утра взбодренный лекарствами, держался молодцом и довольно крепко обнял своего друга и сослуживца, Михаила Федотовича, с которым они просидели в одной канцелярии двадцать с лишним лет. Немного погодя появилась со своим мужем и детьми Аля, миловидная женщина лет тридцати, в бледнорозовом шелковом платье из Парижа. Детишки ее, два десятилетних сорванца в матросских костюмчиках, радостно бросились к бабушке и дедушке, а потом к елке, под которой лежали коробки с подарками. Константин, замешкавшись в передней, вошел немного позже. Это был высокий и толстый вельможа в двубортном коричневом пиджаке и широких брюках с отворотами. Красная с белыми полосками ленточка ордена св. Станислава 1-ой степени была вдета в его петлицу. С важностью Константин принял чашку горячего чая из рук Сашеньки и тут же отхлебнул несколько глотков. «У меня создается впечатление, господа, что эта вакханалия долго не продлится.» веско изрек он, грея свои озябшие пальцы о теплый бок чашки. «Конечно,» поддакнул Михаил Федотович, держась поближе к жарко натопленной печи с кафельными изразцами. «Куда им лупоглазым арифметику освоить. Канцелярии-то все пустые,» он захихикал довольный и подмигнул собеседнику, который в ответ тоже осклабился. «Посмотрите на их новые распоряжения. Уму непостижимо.» Перечисляя, Константин стал загибать свои бледные, холеные пальцы. «Захват земли мужиками окончательно узаконен, сословия и титулы упразднены, воинские звания в армии больше не существуют и так далее.» «Но хуже всего декрет о гражданском браке,» поддержала его Марья Петровна. «Все брачные узы теперь отменены, следовательно, теперь мы с Сережей не муж и жена и наши дочери незаконнорожденные.» «До весны они не продержатся, самое большее до будущего лета,» с глубокой `уверенностью заявил Константин. «У меня есть достоверная информация, что в марте немцы войдут в Москву.» «Давно пора. Они — то порядок наведут. У них не побалуешь. Тогда все будет по-струночке,» с надеждой вздохнул Михаил Федотович, переминаясь с ноги на ногу. Тем временем дамы, сердечно поприветствовав друга друга, образовали кружок, заведя нескончаемый разговор о кофточках, юбочках с оборками, кримполинах и прочих неотложных пустяках. «Прошу всех к столу!» Опомнившись, Марья Петровна сделала приглашающий жест рукой. «Чем богаты, тем и рады,» добавила она с виноватой улыбкой. Истомившиеся гости перекочевали в столовую, где Аля раскладывала по тарелкам горячие капустные пирожки, которые она принесла с собой. В парадную дверь опять кто-то позвонил. Встревоженные, все переглянулись, уже наслышанные о зверствах ВЧК. Правая рука Берсенева скользнула в карман галифе, где лежал его верный наган. Вмиг разговоры оборвались и все замерли. Только впавший в детство Сергей Пантелеймонович слегка постукивал чайной ложечкой о хрусталь, бессмысленно таращась в серебряное от инея, разрисованное ледяными узорами окно. «Как бы не до беды,» Марья Петровна бросилась к окну и задернула штору. «Елки теперь запрещены, как поповский обычай.» «Кто-то ошибся домом,» предположила Сашенька со своего места. «Если бы это были солдаты, они бы все время стучали. Я пойду посмотрю.» Она встала в своем скромном зеленом платье, подчеркивающим ее стройную и изящную фигуру. Ее длинные каштановые волосы украшал гребень из слоновой кости, который ей одолжила мама. «Я знаю кто это может быть,» хлопнул себя по лбу Михаил Федотович. «Я вам говорил о нем. Это мой племянник штабс-капитан Шебаршин.» «Шебаршин?!» брови Берсенева подскочили в удивлении. «Посмотрим, какой-такой Шебаршин!» и он помчался в прихожую. И действительно, там, обсыпанный снегом, вполголоса объясняющийся о чем-то с Сашенькой, стоял его фронтовой друг. Из глубокого кармана его мужицкого зипуна торчал сверток, который он передал вышедшей на шум хозяйке. В руке он продолжал смущенно мять свою лохматую меховую шапку, а лужица влаги с заиндевевших валенок натекла на линолеум. Его покрасневшее от мороза лицо широко улыбнулось, завидев приятеля. Шебаршин ни чуточки не изменился с той поры, когда они расстались после побега из заточения на Юго-Западном фронте. Они принялись душить друг друга в объятиях. «Как ты здесь оказался? А ты как здесь оказался?» смеялись они. «Ну как же? Я же тебе сказал еще там в Галиции, что у меня мама в Тамбове.» «А у меня здесь тесть с тещей живут! Торопись к столу. Там все расскажешь.» «А где Кусков?» «Понятия не имею. Как в воду канул в своем Петрограде.» С Шебаршина стянули зипун, переобули в тапочки и усадили за стол, предварительно познакомив со всеми присутствующими. Содержимое его свертка уже оказалось на столе: три баночки испанских сардин в оливковом масле и штоф пшеничного полугара. «Ну, это только для мужчин,» с улыбкой сказала Аля. «Ведь в России сухой закон с самого начала войны,» запротестовал было Михаил Федотович. «Его никто не отменял.» «России больше не существует. Теперь на ее месте Совдепия,» Константин побагровел. «Здесь нас за людей не считают. Пейте без стеснения, господа.» «Наливайте, Николай Иванович,» мягко попросила Берсенева хозяйка дома. «Барышням красненького, а кавалерам беленького.» Привстав, он наклонился над столом с бутылками в обеих руках и не уронив на скатерть ни единой капельки, ловко наполнил протянутые ему рюмки. Когда все затихли, наложив на тарелки закуски, и чинно сидели с руками, сложенными на коленях, поднялась Аля. Драгоценное вино сверкало и переливалось, как расплавленный рубин в хрустальной рюмке в ее руке. «Прежде всего мы должны помянуть погибших мученической смертью мою сестру Ирину и ее детей.» Она всхлипнула. «Они всегда сидели за столом на том месте,» Аля кивнула в сторону окна. «А сейчас их нет.» Она нащупала рукой салфетку и смахнула набежавшие слезы. «Давайте выпьем за них. Да упокоит Господь Бог души их в Царствии Небесном.» В гробовом молчании присутствующие перекрестились, опрокинули свои рюмки и проглотив их содержимое, поставили их на стол; стараясь не звякать вилками и ножами, они молча занялись едой. «Беда случилась с родиной нашей,» встав со своего места, начал говорить Берсенев. Кисти его рук свободно лежали на столе. Он не смотрел ни накого в отдельности, но взгляд его, казалось, охватывал весь мир. «Коварный и хитрый враг овладел ею. Как мы позволили этому случиться? Где же мы были? Не слишком ли много мы спорили и ссорились кому и как управлять отчизной, тем временем бросив на произвол судьбы государя-императора? Мы платим за эту страшную цену. Моя жена и дети оказались жертвами. Но, чтобы не было больше жертв мы должны принести в жертвы самих себя. Надеяться на немцев или французов каких — то, что они придут и за нас наведут порядок в нашем доме, нечего. Это можем сделать только мы, русские. На Дону собирается ополчение лучших сынов народа. Я ухожу к ним.» «Батюшки-светы,» aхнула Марья Петровна и заслонила рот ладонью. «Неужели вы всерьез, Коленька?» «Конечно,» он сел. Темные глаза его горели необыкновенным блеском, голова высоко поднята, плечи расправлены, а спина пряма и крепка. «В городе тысячи офицеров. Эта большая сила. Я уверен, что все думают так же, как и я.» «К сожалению, не все,» возразил Шебаршин. Его разместили напротив Берсенева между Сергеем Пантелеймоновичем и дородной супругой Михаила Федотовича. Перед ним стояла тарелка с куском селедки и горсткой отварной картошки, которые он ковырял вилкой. «У многих апатия.» «Смотрите, сколько нас кругом,» Сашенька приняла участие в разговоре. Легкомысленный угар юности еще туманил ее прелестную головку. «Куда больше, чем большевиков. Если мы все сразу выйдем на улицы и скажем Нет! то советская власть тут же исчезнет.» Те, кто услышал эти слова горько рассмеялись. «Если бы это было так просто!» повернулась к ней Аля. «Люди устали от трудностей и скорее будут покорно ждать своей участи,» согласился Константин. «Друзья мои, безгранично уповать на офицеров не следует,» Шебаршин заговорил медленно и с расстановкой, вспоминая пережитое. «Не все они горят рвением опять броситься в бой. Многие из них сделались пассивны и безучастны. Bы только послушайте. Я был 27-го октября в Москве. В Петрограде большевики только что захватили власть. Начальник штаба округа полковник Дорофеев бросил клич: Все на защиту родины! В Александровское училище явилось со всего города только триста человек — не все офицеры, а многие из нас были юнкера или просто студенты. Как замечательно мы дрались! На нас шли полчища. На следующий день красные, засевшие в Кремле, вывесили белый флаг и капитулировали. Но когда они увидели, кому они сдались, что нас всего лишь две роты, опять стали бузить. Мы утихомирили их пулеметами,» Шебаршин тихонько рассмеялся и продолжал. «В Тамбове полно офицеров. Но они прячутся по чердакам и подвалам. Они ждут чего-то и соблюдают нейтралитет. Добром это не кончится. Kому же, как не нам, военным, спасать родину?»