Было их там трое: он, капитан Шебаршин и ротмистр Кусков. Тьма была полнейшая, было сыро, холодно и тоскливо и уже несколько часов сидели они на грязной земле, прислонившись спинами и боками к холодным стенам подвала. Их глаза были прикованы к потолку, где через плохо пригнанные доски просачивались три длинных полоски света, их уши напряженно ловили каждый звук и малейший шорох, доносившиеся сверху, их смятенные сознания потеряли счет времени. Тишина в комнате наверху длилась долго, потом вдруг кто-то поспешно вошел, тяжело ступая сапогами и пересек избу, пыль, труха и солома посыпались им в глаза, они зажмурились и замигали, наверху звякнула жестяная плошка, послышалось журчание переливаемой воды, удаляющийся стук шагов, скрип затворяемой двери и опять тишина. «За что они нас?» воспросил из своего угла ротмистр Кусков. Голос у него был мальчишеский, и сам он был еще неоперившияся, безусый офицерик, только что прибывший из училища. «Ни за что,» отрезал капитан. Он подвинул свое большое, грузное тело, пытаясь сесть поудобнее. «Просто нас не любят.» «Ну почему же так? Bедь мы никакого преступления не совершали?» опять спросил Кусков. «Забьют до смерти по окончании собрания,» мрачно предсказал Берсенев. «Там будут большевики. Они будут требовать нашей казни.» «Подобное у нас в полку уже случалось. Зиберта вздернули на фонарном столбе за то, что у него немецкая фамилия, а Ермолаева с Васильевым разорвали на куски потому, что они командовали их ротой,» проинформировал капитан Шебаршин. «Ну как же так? Bедь солдаты жаловались, что к Пасхе командование не предоставило им ни куличей, ни яиц, ни свечей. Вот за это они на нас обиделись и заперли в холодную. Неужели же так плохо, господа? Мне казалось, что после обьявления в газетах свободы, равенства и братства все станут добрыми и с дружелюбием будут относиться друг к другу, а тут вышло как будто совсем наоборот,» пытался обьяснить себе Кусков. «То газеты,» вздохнул капитан. «Я вот в лепешку разбился в поисках продовольствия и попов. Ничего не нашел.» «Ну, это же естественно, мы в прифронтовой полосе, повреждения сети железнодорожного транспорта….» настаивал Кусков. «Но ведь солдаты же христиане, потому и разговеться хотят. Они нас не обидят и скоро выпустят. Нам даже руки не связали.» «Когда с ними большевики, солдаты превращаются в диких зверей. Бежать надо при первой возможности,» веско заявил Берсенев. «Я нашел здесь какую-то лопатку. Она, правда, ржавая и у нее нет черенка, но копать ею можно. Может выберемся наружу.» «А что толку. Сейчас же ясный день. Узнают и мигом схватят,» осторожничал Шебаршин. «Не обязательно,» подал надежду Берсенев. «Я помню, что эта изба самая крайняя к лесу. Если наш подкоп выйдет в правильную сторону, то нам повезло. Уйдем незаметно. ««Как прекрасно, господа,» посвежевшим от волнения голосом высказался Кусков. «Я всецело с вами.» «Давайте припомним в какой стороне может быть задняя стена?» предложил Шебаршин. «Надо торопиться. Солдаты могут вернуться в любую минуту,» пискнул из своего угла Кусков. Ненадолго они погрузились в размышления, уставясь на потолок, служивший им ориентиром. «Я думаю там,» Берсенев сделал жест, который никто из его однополчан не мог увидеть в темноте. «Вот туда,» Берсенев наощупь пересек подвал и стал копать стенку. «Согласен,» сказал Шебаршин, найдя его на слух. Земля была мягкая и работа шла справно. Они обмотали портянками зазубренное железо своего инструмента и сменяясь скоро углубились на пару метров. Тоннель сначало вели прямо, а потом стали загибать его вверх, надеясь выйти на поверхность. Выработанную землю выволакивали из прокопа на кителе Берсенева и сваливали в дальний угол подвала. Перепачканные черноземом и глиной, мокрые от пота, они дружно и молча копали путь к своему спасению. Наверху по-прежнему царил безмятежный покой. Отдаленные звуки деревенской жизни проникали в подземелье: скрип проехавшей телеги, блеянье овец и коз, позвякивание ведер на коромысле и где-то рядом визг расстроенной гармошки, раскаты хохота и замысловатой матерщины, и дробный стук каблуков танцующих. «Свет, господа, я вижу свет,» вскричал вполголоса Кусков. Подошвы его сапог не были видны в глубине тоннеля, но оттуда дышало его горячим присутствием. Берсенев и Шебаршин бросились к нему. Их сердца гулко забились в груди, их тела прошила мелкая дрожь, надежда озарила их своим сиянием. «Теперь надобно быть очень осторожными. Не выдайте себя,» посоветовал Шебаршин. «Пока не расширяйте отверстия,» добавил Берсенев. «Хорошенько рассмотрите то, что видите и скажите нам.» «Вижу кусты и деревья какие-то,» ответил Кусков. «Постройки или люди видны вам?» спросил Берсенев. «Никак нет.» «Значит правильно копали. К лесу вышли,» с удовлетворением заключил Шебаршин. Внезапно снаружи гармошка перестала играть и топанье прекратилось. Гул возбужденных мужских голосов с вплетающимися в него злыми бабьими выкриками и угрозами, нарастал ежеминутно. «Сюда их! Тащи их на площадь! Пусть народу скажут каковские они!» отчетливо доносилось до узников. «Немедленно уходим,» приказал Берсенев и арестованные заторопились. Раскоп был расширен и один за другим они выскользнули из заточения. Пробежав несколько шагов, офицеры растворились в лесу. «Не останавливаться,» тяжело дыша высказался Шебаршин. «За нами будет погоня.» «Верно,» согласился Берсенев. «Держите направление к реке Стыр — это может быть нашим спасением.» Когда после часового продиранья через кусты и буреломы их энергия иссякла, они повалились на лужайке у подножия какого-то дуба. Сквозь его ветви проглядывало ласковое голубое небо, по которому плыли легкие пушистые облачка. Над их головами щебетали птички и на солнечной полянке жужжали бархатные шмели и порхали яркие бабочки. Это было так успокоительно и усыпляюще после кошмара, от которого они бежали, что их стала одолевать дремота. Их глаза слипались и они заклевали носами, раскинувшись в теплой душистой траве. «Нельзя спать,» предупредил своих друзей Берсенев, заметив их состояние. «Бунтовщики нас сейчас ищут и в конце-концов могут найти.» Он строго осмотрел свой маленький отряд. «Подъем через пять минут и продолжаем движение.» Никто не посмел возражать, понимая необходимость приказа. Поднявшись, на трясущихся ногах они побрели за своим командиром. Река оказалась ближе, чем они ожидали. Через короткое время ее неторопливые зеленоватые воды заблестели между стройных, золотистых стволов сосен. Они спустились на низкий, болотистый берег, где под ногами чмокала грязь. «Осмелюсь спросить: куда дальше?» ротмистр Кусков повернул свое лицо к старшим. «В армию нам назад невозможно,» не раздумывая выпалил Берсенев. «В такой армии офицерам не место.» «Да это больше и не армия,» подтвердил Шебаршин. «Остается одно — по домам,» невесело рассмеялся Берсенев. «Кто в какую сторону, господа?» он выразительно взглянул на своих спутников. «Я думаю, что нам пока лучше держаться вместе. Мы еще недалеко от полка и солдаты нас по-прежнему ищут. Самое лучшее побыстрее уйти из этого места,» поделился Шебаршин. «Верно,» поддержал его Берсенев. «Нам надо найти что-то плавучее и спуститься вниз по реке,» внес свое предложение Кусков. «Хорошая идея,» Берсенев стал снимать с себя сапоги. «Именно это я и вижу в кустах.» Разувшись, он, зайдя по колени в воду и громко хлюпая, побрел к зарослям тростника, откуда торчала гнилая корма какой-то лодки. Встревоженная белая цапля издала печальный крик и захлопав крыльями, плавно поднялась в воздух. Кваканье лягушек в камышах прекратилось. Гущина тростника громко и протестующе зашелестела, когда он вторгся в ее заповедные владения. Берсенев уже достиг лодки и тащил ее на берег. Она оказалась плоскодонкой без весел. На дне ее скопилась дождевая вода, а давно некрашенные борта растрескались. Втроем они ее перевернули, вытряхнули воду и осмотрели. «По-моему, лодка исправна,» заключил Кусков. «Можно рискнуть,» обнадежил Шебаршин. «Надо захватить пару шестов вместо весел,» Берсенев отправился искать подходящий материал в буреломе на круче, где росла сосновая роща. «Да разве шесты в лесу валяются?» Шебаршин попытался разуверить его. «Там только ветки.» Берсенев был уже далеко и взбирался на вершину холма. Его спина была согнута на крутом подъеме, ноги его утопали в слое сосновых иголок, а голова, едва высовывалась над раскидистыми папорoтниками. Обходя муравейник, он заметил движение в глубине леса. Далеко от него, в углублении между двумя поросшими орешником возвышенностями, крадучись продвигалась редкая цепочка солдат с винтовками на перевес. «Они ищут нас,» Берсенев, забыв все, помчался вниз. Шебаршин и Кусков, нежившиеся на траве, с удивлением подняли головы, увидев во весь мах мчавшегося к ним подполковника. «Большевики!» Берсенев ткнул пальцем назад. «Скоро они будут здесь! Лодку на воду и уходим!» Разом они столкнули плоскодонку в воду. «Забирайтесь!» приказал Берсенев. Он, вошедши в реку, с напряжением толкал лодку к середине. Потом, когда он уже был по грудь в воде, друзья втащили его через борт. Плоскодонка наклонилась, выровнялась и устремилась вниз по течению. Извилистая неширокая река, играя солнечными бликами, неспешно несла их прочь от опасности. Непроницаемые массы высоких кустарников подходили вплотную к воде, иногда полностью скрывая берега. Утки безмятежно плавали на зеркальной поверхности. Дружные и семейные, они ныряли в поисках пропитания, потешно махая лапками. Берсенев с заметным усилием стянул с себя сапоги, вылил из них воду и положил рядом с собой на скамье на просушку. Все трое молча сидели с полузакрытыми глазами, так они были вымотаны. К их разочарованию вскоре через днище начала обильно просачиваться вода и дальнейшее путешествие стало невозможным. Они высадились на правом берегу у села Вараш. Десятки крытых соломой хат с белыми оштукатуренными стенами утопали в зелени садов и огородов. Цветущие поля с подсолнухами и зерновыми, яблоневыми и грушевыми деревьями тянулись вокруг, насколько хватало глаз. На цветах, листьях кустарников и тополей блестели, переливаясь, крупные капли воды. На пригорке стояла добротная, ухоженная церковь с устремленными ввысь куполами и блистающими золотыми крестами. Радуга развернулась в лазурном небе. Темнели леса на горизонте и прозрачный воздух был чист и легок. По накатанной грунтовой дороге упряжка волов с натугой тащила воз с бревнами. Друзья сумели выбраться из полузатопленной плоскодонки и остановились, осматриваясь на песчаной косе. «Похоже, что здесь все пока по-старому,» вывел заключение Берсенев. «Куда дальше, господа?» oбеспокоился Кусков. «Я иду к своим в Саратовскую губернию,» Берсенев наклонился и поправил свои сапоги. «Кому нибудь по дороге?» «У меня больная мама в Петрограде. Ей уход нужен,» виновато поежился Кусков. «А мне в Тамбов к семье тянет,» смутился Шебаршин. У каждого из них после невольного освобождения от армейского ярма, сразу появились неотложные личные заботы, но в сердцах залегла тяжесть расставания с друзьями, с которыми они прошли столько испытаний; глаза их посуровели. Они крепко обнялись и обменялись адресами, пытаясь заучить их наизусть. Полные надежд, oни направились в село искать помощи.

Никто из них не мог тогда представить, что их привычный мир рушится, что окружающему благополучию и покою приходит конец, что знакомые им с детства догмы и концепции исчезают навсегда. В далеком Петрограде заговорщики и коварные обманщики, неустанно плетущие козни против народа, уже вынесли им приговор, решив судьбы сотен миллионов людей.

Возвращение Берсенева в родное гнездо оказалось долгим и трудным. Разрушение государственного и социального устройства, начатое после февральской революции, стремительно нарастало. Ухудшение было видно на каждом шагу: железнодорожные расписания не выполнялись, поезда едва ходили, залы ожидания были забиты немытыми человеческими телами, продовольствие было доступно лишь по астрономическим ценам, свирепствовал бандитизм и городские улицы больше не убирались. На толкучке в Дубно он обменял свои золотые часы с цепочкой на толстую пачку новеньких керенок, которых хватило ему до Хацапетовки, где он начал свое путешествие на фронт пять месяцев назад. Отсюда до его имения было рукой подать. Берсенев вышел на привокзальную площадь. Он с трудом узнавал ее. Острые лучи восходящего солнца светили на скопище подвод и тарантасов, запрудивших площадь до краев. Мозаичный герб Российской империи, ранее украшавший двухэтажное здание полиции был поврежден и замазан какой-то дрянью, стекла в окнах были выбиты, а двери сорваны с петель. Прежде чинное, пустынное и почти стерильное место преобразилось. Исчезла очередь осоловелых, понурых извозчиков на стоянке рядом с камерой хранения, часами томящихся, чтобы заполучить седока. Не найти было и дворника в белом фартуке с бляхой на груди, усердно выметающего сор и крошки с булыжной мостовой. Отсутствовал и бравый городовой, зорко следивший за порядком. Все это кануло в небытие превратившись в неразбериху и сумятицу. Через гул тысяч голосов, кашленья, сопенья и смеха внезапно прорезывалось блеяние овец и баранов, и тревожное клохтание кур. Безликое множество народа роилось и кружилось, взметая ногами пыль, выискивая товары подешевле и до хрипоты торгуясь во всю мочь. Гвалт стоял невообразимый. Крестьяне или перекупщики, одетые под крестьян, предлагали разнообразнейшие виды съестных продуктов угрюмо взирающим на них горожанам. Эти две социальные группы было легко различить по сытым, здоровым лицам крестьян и желтоватым, изможденным физиономиям рабочих и людей умственного труда. Чего здесь только не было! Казалось, что этот рынок может накормить целую армию. Мешки с мукой и разнообразнейшими крупами громоздились на телегах, бочонки с творогом стояли на посыпанной соломой мостовой, румяные батоны и караваи хлеба были навалены на прилавках, а под башней с часами был мясной ряд, где на крюках висели ободранные и выпотрошенные туши скота. Упоительные запахи колбас наполняли воздух и Берсенев почувствовал как он проголодался. Он протолкался к продавцу, краснощекому малому лет шестнадцати, и купил фунт салями, который сравнивая с довоенными ценами обошелся ему в состояние. «Николай Иванович! Какими судьбами?» Длиннобородый русый крестьянин в полотняной рубахе и плисовых штанах, заправленных в смазанные дегтем сапоги, обратился к нему из-за прилавка. Ему было лет около сорока и он, по-видимости, был отцом парнишки, только-что отвесившим колбасы. Берсенев признал в нем одного из крестьян, обитающих в деревне недалеко от их усадьбы. «Здравствуй, Прибылов. Так ты при новом режиме торговцем стал?» «Да есть немного, ваше благородие. Простору у нас теперича больше. Вольготнее стало.» Крестьянин опустил глаза и смущенно осклабился. «А вы что же не на фронте?» перешел он на другую тему. «Вот семью повидаю и сразу назад,» неопределенно ответил Берсенев, сам не веря в свои слова. «Как у вас в деревне?» пытался он направить разговор в нужное русло, считая неудобным в лоб спрашивать о своих. «Все по старому. Однако ж сподручней без царя. Сами справляемся.» Берсенев ясно видел, что что-то смущало, что что-то скрывал от него этот человек, чего-то не договаривал. Hижняя губа Прибылова оттопырилась, обнажив желтоватые, крошащиеся зубы, а белесые брови взлетели дугой и мелко дрожали. Дурные предчувствия охватили его. Голову сжало как обручами, сердце забухало, а в желудке заледенело. Со времени отъезда он так и не получил от Ирины ни одного письма. Превознемогая волнение, до боли сжав свои пальцы в кулак, и нервно улыбаясь, он сухо попрощался и пошел вдоль базара искать попутчика до Плещеева. У облупившегося, одноэтажного здания почтамта его глаза заметили отъезжающую телегу, влекомую худой, понурой лошаденкой. Седой, морщинистый мужик одетый, несмотря на теплую погоду, в сивую шапку и кожух с заплатами держал поводья. Три или четыре пустых цинковых бидона гулко перекатывалась на соломе позади него. «Неужели ты, Фомич?» с теплотой в голосе окликнул его Берсенев. Мужик вздрогнул и уставился на Берсенева, как бы силясь припомнить своего помещика. Слезящиеся, подслеповатые глаза его вперились в лицо Берсенева, рот распахнулся в гримасе неизмеримого удивления, а брови изогнулись. «Г-н Берсенев?» выдавил он наконец заплетающимся языком. «А мы-то всем обществом рассудили, что окачурились вы на войне.» Он натянул поводья и остановил свою савраску. «Да почему же? Вот я живой и целый,» Берсеневу стало очень неприятно и он пожал плечами. «Ты не в Плещеево направляешься?» «Так точно.» «Мог бы подвезти до моего дома? Я заплачу.» «В миг доставим. Садитесь, ваше благородие.» Фомич приподнялся, гикнул, свистнул и лошадка удивительно резво понесла их вперед.

Глава Вторая. Возвращение к горькому настоящему

Через четверть часа они выехали из городка и затряслись по немощеной, глинистой дороге. Небо заволокло тяжелыми, сизыми тучами и стало слегка моросить. Потемнело и притихло в природе, даже птицы угомонились, спрятавшись в своих гнездах. В теплой, влажной дымке проступали пшеничные, ячменные и овсяные поля, длинные ряды картофельных грядок, пастбища с пасущимися стадами скота и группы занятых работой крестьян. Телега стонала и скрипела на каждом ухабе, бидоны перекатывались и громыхали, иногда ударяя ноги Берсенева, его зад и бока саднили на подпрыгивающих, твердых досках, но ничего этого он не замечал, наслаждаясь близостью родных мест. «Что так рано с базара возвращаешься?» осведомился Берсенев, пытаясь вытянуться на дне телеги. «Не рано. Я еще с ночи приехал, а к рассвету все молоко распродал.» Опять воцарилось молчание. Поля кончились и лес подступил к дороге, за ним замаячило их село, разделенное дорогой на две части. «Как в деревне? Все живые?» из вежливости спросил Берсенев. «Хочу остеречь вас, барин, деревня наша полна вооруженного народа, потому как солдаты с войны вернулись и на господ злые. Опасаться вам следует.» «Ерунда. И мы не лыком шиты,» Берсенев вытащил из-за пояса свой большой наган и помахал им в воздухе. Мужик круто повернулся и неодобрительно скосил глаза на своего седока. «Дюже много их и у каждого винтовка, барин. Приедете, увидите,» после этого Фомич надолго замолчал. «Ничего, я справлюсь с кучкой дезертиров,» Берсенев успокоил себя. «Не в таких передрягах бывал.» Kак током прошило Берсенева, когда телега поравнялась с узорчатыми, украшенными чугунными листьями и орлами, воротами иx усадьбы. Странно, что их створки были распахнуты настежь. «Вероятно, по причине дневного времени,» догадался он. «Сторож иногда бывает рассеян. Надо его пожурить.» Воспоминания нахлынули на него. Торопливо сунул он в ладонь возницы его плату и, схватив свой сидор, молодцевато соскочил на раскисшую землю. Фомич равнодушно и не задерживаясь продолжил свой путь. Он не оглянулся и не попрощался с барином. Скоро он и его кляча исчезли за холмом, хотя скрип тележных колес и дребезжанье бидонов еще долго висели в сыром, холодеющем воздухе. Наконец — то он дома! Его голова кружилась от счастья. Нос Берсенева уловил запах смолы, преющей хвои, подосиновиков, маслят и сыроежек, которых было видимо-невидимо в этом березовом и осиновом мелколесье. Как им было весело всей семьей собирать их в окрестных лесах и рощах! Это всегда была экспедиция на целый день! Ирина учила детей различать съедобные грибы, а он показывал сынишке как правильно ножиком срезать их, чтобы не повредить грибницу. Челядь следовала за ними, перенося стол со стульями вместе с посудой, пока проголодавшаяся семья не находила живописного места для своего пикника. Аппетит у всех после многочасовых игр на свежем воздухе становился гаргантюанским, пищи они съедали много и вереница лакеев, спотыкаясь, сновала с судками, иногда три — четыре версты между их бивуаком и кухней. Ирина, воспитанная в суровости и аскетизме, в таких случаях никогда не требовала от прислуги изысканной сервировки, камчатной скатерти или хрустальной вазы с розами в центре стола. Все было просто и по-походному. Они ведь понимали других людей. Берсенев тряхнул головой «Где родные и дорогие мои сейчас? Они и не догадываются, что я приехал! Какой им будет сейчас сюрприз!» Тихонько и весело, он засмеялся. Едва уловимый чад обдал его. «Должно быть готовят что-то вкусненькое на кухне,» подумалось ему. «Как я проголодался.» У него засосало под ложечкой. «Что у нас сегодня на обед?» Тем временем ноги, хрустя на гравийной дорожке, сами несли его к особняку, который был уже совсем рядом за поворотом, пока еще скрытый от него листвой могучих, вкрадчиво шумящих берез. То, что он узрел через пару шагов, заставило его замычать от боли, зажмуриться на секунду и пошатнуться. Как вкопанный встал столбом он, глаза его округлились, руки его, жгутами обвисли по бокам; он пытался осмыслить ужас, открывшийся перед ним. Его сознание затуманилось и он, хватая, ртом воздух, упал как подкошенный. На месте его элегантного жилища стоял теперь обгоревший, высокий остов здания с провалившейся внутрь крышей, и выщербленными и закопченными, растрескавшимися стенами! Через мертвые глазницы окон с тонким воем задувал ветер, смешанный с бесформенными и полусгнившими опавшими листьями и дождевой пылью. Роскошный цветник у подъезда, гордость хозяйки и предмет несчетных забот садовника, теперь был вытоптан вклочья и начисто, загаженный окурками самокруток, плевками, отпечатками сапог, битым стеклом и скомканной бумагой. Tри свежих могилки с некрашенными восьмиконечными крестами и скромными венками появились справа от крыльца. Дощечки, прикрепленные к колышкам на каждой из них, указывали имена усопших и даты их смерти. Эти могилы покоили его жену и детей!

Не знал и не чувствовал Берсенев сколько пролежал он перед родным пепелищем без памяти. Очнулся он от чьего-то голоса и прикосновения шероховатой ладони к своей щеке. Капли прохладной воды временами падали на его лицо. Он открыл глаза. Mорщась от душевной боли, пытался oн рассмотреть сухощавое и бородатое лицо старца в черной рясе, наклонившегося над ним. Оно было неясно и куда-то плыло и только через несколько минут, полностью очнувшись, Берсенев узнал в нем отца Василия, священника из их прихода, десятки лет окормлявшего пищей духовной всех нуждавшихся в ней. Не было в округе похорон, свадеб или крестин без его участия. Рослый и осанистый, он всегда находил доброе слово поддержки для каждого, кто искал его. Жил он в скромной избе со своей женой и двумя дочерьми. Сами пахали, сеяли и жали, скот пасли и птицу растили, кормясь плодами рук своих, и ни от кого, кроме Бога, не завися. Были они примером для всех прихожан: скромные, работящие, благочестивые, всегда готовые помочь ближнему. Завсегдатаем отец Василий был и у Берсеневых. Ирина часто приглашала его в дом и дети внимательно слушали рассказы батюшки о житиях преславных угодников и читали по очереди Священное Писание.

«Николай Иванович,» продолжал окликать его отец Василий. Берсенев застонал и попытался приподняться, обхватив руками гудевшую голову. Ему казалось, что мир вокруг него почернел, звенел и колыхался. Кровь в ушах бурлила и шум ее заглушал слова батюшки. Наконец Берсенев сделал огромное усилие и встал, опираясь на плечо святого отца. «Что здесь произошло?» почти прорыдал он. «Недавно это было, недели еще не прошло, «усталые, далеко устремленные глаза священника с печалью смотрели куда-то в сторону. «Налетело их к вам сюда великое множество, словно стая черная, все дезертиры с фронта; и подростков из нашего села за собой увлекли; все с красными лентами. Kричат, галдят, оружием машут, друг перед другом бахвалятся и спорят, кто главнейший из них подлец. Охрана ваша было в ружье, но долго не продержались и сдались без боя. Уговорили их большевики.» Заметно было, что отцу Василию нелегок был его рассказ. У губ его залегли глубокие складки, брови сдвинулись на переносице, а голос стал суше и жестче. «Что же дальше было? Дом всегда полон слуг! Неужели никто не заступился за моих?» Батюшка виновато опустил голову. «Никто. Заперлись они в главной спальне на верхнем этаже. Двери там толстые, дубовые, но долго не продержались; солдаты их бревном выбили. Толпа рыча ворвалась внутрь — дальнейшее неописуемо.» «Ну, а вы откуда все знаете?» воскликнул Берсенев, вздымая голову к небу в душевной муке. «Люди рассказывают,» лаконично ответил он. «Мы с матушкой подоспели сюда уже к вечеру. Было пусто и злодеи уже разбежались. Пожар еще не утих, но дождик помог его пригасить, хотя вон там еще что-то курится.» И он кивнул куда-то в сторону развалин. «По-православному обряду панихиду я отслужил, а вот на кладбище нести их не рискнул. Народ против вас озлоблен; могли воспротивиться. Похоронили их там же, где нашли, возле крыльца. Ваши слуги помогали им могилы копать, ваш же плотник гробы им смастерил и цветы погребальные принес.» «Они уцелели?» «Слуги все уцелели.» Берсенев никак не мог примириться со своей утратой и тем, что теперь он один — одинешек на всем белом свете. Скрестив руки на груди, он стоял с закрытыми глазами, понурив свою голову. Китель и галифе его были в прорехах, голенища стоптанных сапог измазаны свежей глиной, но офицерские погоны на плечах его все еще сияли золотом. «За что же народ на нас так зол?» Не открывая глаз, не поднимая головы, не повышая голоса вoпросил Берсенев, казалось бы ни к кому не обращаясь. «За что же? Крестьяне приходили к нам за помощью. Ирина давала бабам лекарства и лечила их детишек; я мужикам в долг денег и хлеба давал и никогда отдать не спрашивал. За что?» «Было еще что-то, Николай Иванович,» мягко, но не сразу, ответил отец Василий. «Подачками не откупишься. А это вековая зависть бедных к богатым, которая живет в народной памяти. Конечно, это не по-христиански, но все это из-за землицы. У них ее клочки, лоскуты, да обрывки, а у вас поля бескрайние, немерянные. Вот из-за нее они поместья у господ жгут и землю присваивают. Теперь-то при Керенском власти нет и полиции нет. Кто крестьян остановит? Вы ведь знаете, сколько зажиточных семей в губернии пострадало.» «Но это же наша собственность! Угодья были пожалованы моему прадеду императором Александром!» «Так-то оно так, а грамотеи им объяснили, что все это украдено и не по совести, а земля ваша принадлежит им, потому, что они ее обрабатывают.» «Что за чушь!» «Согласен, но попробуйте доказать свою правоту миллионам безземельных, оголтелых и вооруженных винтовками мужиков. Они вас разом на штыки поднимут.» Батюшка внимательно и заботливо взглянул в побледневшее и осунувшее лицо Берсенева. «Велика печаль твоя,» продолжил он, «но не забывай, что смерти нет, это только переход души в другое состояние. Твоя жена и дети не погибли, они сейчас с Богом и ты встретишь их в мире потустороннем, если сподобишься и не нагрешишь в своей земной жизни. Здесь твоя боль не уйдет, но ты научишься с ней жить. Тебе надлежит знать, что кроме явного вида, каждая вещь имеет еще и скрытый и преодоление соблазна человеческих вертепов станет предвестником твоей ангельской и восторженной радости. Крепись и не поддавайся искушению. Часто, кажущееся это не то, что есть действительность, а действительность иногда создается просто верой. Единственная возможность оставшаяся тебе это невозможность найти их здесь на земле. Не вздумай совершить грех самоубийства, чтобы ускорить вашу встречу — этим ты погубишь себя и огорчишь своих близких; сейчас они смотрят на тебя, переживают и сочувствуют твоему горю. Для тебя настало время твердости, ты должен стать как камень. Ты должен распасться изнутри, изменить себя и достойно дожить свою жизнь. Молись, молитва укрепляет. Бог не молчалив и не безответен к молящемуся человеку.»

Берсенев стоял, всем существом впитывая каждое слово отца Василия. Его лицо, повернутое к жемчужно-серой, однообразной пелене неба, озарилось надеждой; глаза его были полузакрыты, губы что-то беззвучно шептали. Казалось, он разговаривает с кем-то невидимым. Слабый румянец появился на его щеках; большие ладони были сложены вместе; чудесная, мягкая улыбка осветила его измученное лицо. Между тем священник, закончив поучение, повернулся лицом к могилам. Открыв Псалтырь, он запел:

«Живущий под кровом Всевышнего под сению Всемогущего покоится.

Говорит Господу: «Прибежище мое и защита моя, Бог мой на которого я уповаю»!

Он избавит тебя от сети ловца и от гибельной язвы.

Перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение — истина Его.»

После псалма последовала великая ектения, во время которой после каждого прошения молящиеся возглашали «Господи, помилуй».

«Миром Господу помолимся.

О свышнем мире и о спасении душ наших Господу помолимся. Помолимся Господу об оставлении согрешений скончавшихся, да незабвенна будет память о них.»

Батюшка отслужил панихиду по каждому из погибших в отдельности. Берсенев со свечой в руке тихонько подпевал. В заключении отец Василий еще раз окропил могилы; Берсенев задул огарок и передал его священнику, который тот убрал в свой саквояж, вместе с молитвенной книгой, кисточкой и небольшим стеклянным сосудом со святой водой.

Вечерело. С севера подул порывистый, неровный ветер. Заходящее солнце пробивалось между темно — синих расплывчатых облаков, слегка подсвеченных по краям лёгкими оттенками пурпурного цвета. Сумеречный лес затих, встречая ночь. В скорбном молчании Берсенев побрел вдоль пепелища. Отец Василий шел рядом. Сгорел только иx особняк. Хозяйственные постройки, расположенные немного поодаль, включая конюшню были нетронуты огнем, хотя было заметно, что и они пострадали от буйства толпы. Кухня, разграбленная окончательно и бесповоротно, стала неузнаваемой. Не оставалось ни единого предмета: ни плошки, ни тарелки, ни кастрюльки. Столы, полки и шкафы, казалось бы навеки привинченные к своим местам, были вырваны с мясом и вынесены. Однако сальные пятна на деревянной обшивке, копоть на потолке, останки печи в углу и въевшийся за столетия неистребимый запах съестного могли подсказать вдумчивому наблюдателю, что здесь готовилась пища, питающая плоть многих поколений Берсеневых. Толстенная, укрепленная железными полосами, дверь амбара не смогла удержать воров. Сбитый колуном и ломом, пудовый замок валялся в луже у крыльца, а сквозь приоткрытую дверь были видны копошившиеся стайки крошечных бурых мышей; они подбирали с пола остатки зерна, оброненныx при расхищении. «Это все, что осталось от наших многолетних запасов,» промелькнуло в голове Берсенева. «Bпереди голод.» Больше всего Берсенева огорчила пустая конюшня. Лошади были его страстью, которую он унаследовал от своих предков. Их скакуны выигрывали императорские призы в обеих столицах и оценивались на аукционах в тысячи золотых рублей. Ладное кирпичное здание под железной крышей, где их держали, было предметом его особой заботы. Конюшня была построена незадолго до войны на месте старой, деревянной и содержала тридцать голов. Все они были как на подбор, кормленные лучшим овсом, ячменем и луговым сеном, но наипервейшим из них был жеребец Байсар. Родился он здесь пять лет назад глухой январской ночью. Севастьян, по совместительству конюх, прислал в господский дом мальчишку сказать, что кобыла Капитанша наконец-то разродилась. Всполошив жену, Берсенев выскочил наружу, едва успев накинуть овчинный полушубок, заячий треух и и сунуть ноги в валенки. Кружащийся снег и мороз обхватили его. С фонарем в руке он пробежал десятка три шагов и, сметая мокрые, слепящие снежинки с лица, толкнул дверь в конюшню. Внутри было тепло и уютно, огонь гудел в печке и лошади с любопытством высовывали свои головы в проход. Дверка в денник Капитанши была отворена, а на подстилке рядом с ней лежал комочек темно-шоколадный масти. Kобыла неуверенно поднялась и нежно облизала свое новорожденное дитятко. Оно слегка потянулось к маме, еще дрожа от слабости. Именем Байсар жеребенка нарекла Ирина. Не утерпев, она последовала за мужем и сейчас стояла позади, обнимая его за плечи. «Пусть будет Байсар,» Ирина счастливо засмеялась. «Это так подходит ему. Он похож на берберских коней. Мы никогда с ним не расстанемся.» Она принесла с собой в руке горсточку сахара и угостила им Капитаншу. Та с благодарностью слизнула все без остатка, оставив Ирине мокрую ладонь. Подрастая, Байсар становился знаменитым скакуном. Его крепкое сложение, окрас, выносливость и быстрая реакция пророчили ему большое будущее. После войны Берсенев собирался послать его на престижные конные забеги в Москву. Таковы были планы. Однако судьба решила иначе. Война затянулась и закончилась революцией. Сейчас он стоял в пустом помещении, из которого исчезли все его питомцы. «Кто за все это в ответе? Кто убил мою семью?» с тоской и гневом воскликнул Берсенев. На мгновение он замер, раздумывая. Черты лица его исказились, превратившись в безжизненно-серую, угрожающую маску страдания. Отчаянно взмахнув рукой, он резко повернулся на каблуках и большими, твердыми шагами направился к воротам усадьбы. Его губы сжались, а глаза полыхали праведным огнем. «Не делайте этого!» прозвучал ему вслед голос батюшки, угадавшего его намерение. «Простите их, Николай Иванович! Вы же верующий!» Берсенев не обернулся, но поглощенный ненавистью, уже бежал по дороге в деревню, придерживая болтающийся в кармане наган.