Тихо к столу подошел старик-привратник.

— В моих ушах, — произнес Теодор, — до сих пор слышится голос моего больного отца. Он мне говорил: «Если бы можно было вынуть, обнажить земную ось, то на ней мы прочитали бы: «Капитал»…» А вспомните Хиросиму! — продолжал Теодор, все глядя на «Горбатый мост». — Мой отец, уже умирая, говорил мне: «Это на высшем уровне взвинтили страх… Теперь начнут ковать, устрашать, опустошать карманы…»

На «Горбатом мосту» полыхнуло пламя, докатился грохот взрыва, горячим дыхом шатнуло деревья… Теодор устремил взор в дегтярно-черное небо, откуда вдруг начал нарастать гул самолетов-ночников.

— Ленцер, — за многие годы совместной работы Теодор впервые назвал по фамилии старика-привратника, взятого им на виллу сразу же после Нюрнбергского процесса. — У нас, немцев, своя цель. Когда-то Адольфа Гитлера считали драчливым шалопаем, крикуном. А крикун-то оказался при своем уме… Ленцер, еще немного — и мы запряжем енота телегу и весь мусор на свалку…

Старик Ленцер вдруг скукожился, сжался в комочек, еле слышно произнес:

— И опять война… Я уж не тот, к земле клонит…

Похоже, Теодор не расслышал стон старого Ленцера: он стоял к нему спиной, все глядя в небо и ожидая при этом от привратника привычного для себя слова «определенно». Однако вместо ответа за спиной раздался выстрел. Теодор быстро оглянулся: Ленцер лежал вниз лицом с простреленной, окровавленной головой, а из дула пистолета, еще державшегося в побледневшей руке старика, по земле стелился пороховой дым…

Крым — Прибалтика. Москва. 1942—1980 гг.