Если ты называешь себя человеком, докажи, что ты человек. Человек способен идти на уступки. И терпеть, если это необходимо для достижения цели.

«Я докажу, — упрямо подумал Маан, чувствуя, как тень скользит по его лицу, — Я выдержу».

Удар костылем пришелся по скуле, едва не задев глаза. Сухая палка соприкоснулась с его плотной упругой шкурой почти беззвучно, издав лишь еле слышимый треск. Удар был слишком слаб чтобы причинить серьезную боль, но Маан едва удержал свои инстинкты, которые были готовы заполучить контроль над телом и действовать так, как обычно действовали, когда ему угрожала опасность. Калека умер бы мгновенно, даже не успев опустить свою клюку, а может и не успев даже понять своей участи.

«Человек, — подумал Маан, ощущая пылающую полосу на своем лице, — По крайней мере, что-то во мне осталось. Я выдержал. Я не убил его, хотя мог и должен был. Я сохранил ему жизнь, хотя это было совершенно ни к чему. Значит, я еще существую. Я, Джат Маан, все еще существую».

Второй удар пришелся по подбородку, третий по лбу. Калека хлестал его с упоением, с удовольствием вкладывая в свои удары неожиданно появившуюся в чахлом теле силу.

— Вот, вот, вот… — приговаривал он, опуская клюку, — Вот как он… А? Ну как? Видали Гнильца? Говорю же, безмозглый и есть. Пришел на свет, делов-то. Хоть на поводке его таскай.

— Прогоните его! — крикнула Сероглазая, — Видеть не могу урода этакого. Вон его!

— Постой, — Старик пожевал губами, — Куда ж гнать. Ты, Карла, думала бы поперед.

— Да что ж тут думать? Куда его, гнилого? Я даж глаз закрыть не смогу, пока он тут рядом.

— Толку мало, — согласился Калека, — Жрать его возможности нет. Знакомец мой, инспектор, говорил, яд там, в требухе у него. Сожрешь что — распухнешь и концы враз отдашь. Такая уж внутренность нечеловечья. Нельзя его жрать.

— Так прогоните же его!

— Замовчь, — шикнул на нее Старик, — Ты это враз придумала, да только кто ж выбрасывает то, что само тебя нашло? Или богатство карманы оттягивает?

— Подавись этим богатством… Куда ты его пристроишь? Поклажу на него вьючить что ль?

— Да нет, куда ж, — Старик вдруг расплылся в улыбке, отчего отвисшие морщины растянулись во все лицо, — Есть думка хитрее.

— Какая? — подал голос и Улыбчивый. На Старика он смотрел уважительно, видно и в самом деле сын…

— А такая. Забить его, вот туточки.

— Что?

— Да что говорю. Забить как есть. Он, смотрю, и верно безропотный, значит стерпит. По шее ему…

— Да что его резать, если толку с его нутрянки никакого? — недовольно спросила Сероглазая, — Разве что ожерелье с зубов его сделать.

— Тебе б об ожерельях думать, Карла… Ты выше бери, — Старик прищурился, — А ведь выгода с него будет огромная. Забить и, значит, в Контроль потом весточку наслать. Мол, встретили и изничтожили погань такую, с риском для жизни, значит. Ты на морду его глядь, не мелочь, сразу видать. Оно, может, тут несколько лет ходит, не пойманное. Старый Гнилец — это, брат, сила, любой скажет.

Старик говорил муторно, долго, вплетая в свою шепелявую речь непонятные Маану слова, но по реакции остальных сидящих вокруг костра, было видно, что слова эти находят отражения в их мыслях. Калека озабоченно тер дряблый подбородок, глаза бегали из стороны в сторону, Карла даже дышать забыла, так вслушивалась. Даже Улыбчивый, с лица которого обычно не сходило выражение бессмысленного удивления, вдруг замигал, задергал ртом, потер руки.

Люди. Только люди. Ничего более.

— Значит, батя, нам за это милость выйдет?

Старик кивнул, кадык на тощей шее скакнул вверх-вниз.

— Больше бери. За такое дело, я так думаю, Контроль нам большую бумагу выпишет. С восстановлением в социальном классе, — видимо, это формулировка была им где-то вычитана, Старик произнес это с нескрываемым удовольствием, сладко жмурясь, — Так-то, братья. Предъявим шкуру, и при бумаге будем, это я верно говорю. Вжик — и все. А кому-то, есть думка, может даже и повышение выйти. Класс, скажем, восьмидесятый…

Сумасшествие. Неужели они всерьез думают, что могут его убить?

Не из ненависти к ужасному отвратительному Гнильцу.

Не от страха.

Только лишь потому, что им кажется, что он слабее и его можно задушить, как крысу. И выгадать на этом.

Вот твои люди, которых тебе не хватало. С которыми ты ощущаешь духовное родство.

— Верно, Щипчик, говоришь, — подхватил Калека, — Только не восьмидесятый, а семьдесят пятый, никак не меньше.

— А завалим ли? — уточнил осторожный Улыбчивый, скользнув по Маану неприятным оценивающим взглядом, — Ты глядь, какой.