Это заняло много времени. Маан стоял неподвижно, припав к земле и склонив голову чтобы казаться ниже. Эта поза казалась ему унизительной в присутствии четырех объятых страхом людей, но человеческая психика гибка и обладает способностью приспосабливаться к любой, самой странной, ситуации. Состояние шока не могло длиться вечно.

Старик был самым опытным из них, он пришел в себя первым.

— Слуш, братья, — пробормотал он, приподнимаясь, — А тварь-то, мается мне, не голодна. Смелее, братья.

— Голодна или нет, а зубами клацнет и надвое разделит, — сказал опасливо Калека, — Ты глядь, зубы-то…

— Мир. Пришел. Маан. Я.

— Да он, сдается, не спешит. Эй, ты! — у Старика дернулась морщинистая щека, — Ты нас не трожь, понял? Какая пакость… Карла, не дрожь ты. Поднимайся, Карла. Видишь, он смирный.

— Это Гнилец! — взвизгнула Сероглазая Карла, — Спустились сюда на свою погибель… Не двигайся! Набросится и в клочья порвет!

— А ну как не порвет… Говорю тебе, смирный.

— Не бывает такого, чтоб Гнилец — и смирный. Страх какой…

— Бывает, говорят, — осторожно сказал Калека, поднимаясь и не сводя с Маана испуганного водянистого взгляда, — У меня прежде знакомец был, в Контроле служил. Говорил всякое. И, будто бы, бывают и смирные. У них, когда в голове все перемыкает, и мозг гниет, всякое случается. Кто-то с целый дом вымахает, зубы с руку, а мозга нового не нажил, так ты ему хоть голову в пасть суй…

— Этому засунешь…

— Ты на морду не гляди, Щипчик. Сам знаешь, был бы настоящий Гнилец — сожрал бы с потрохами, только косточки бы скрипнули… А этот зыркает, стоит. Да и бормочет что-то, чул?

— Как не чуть. Меня морозом по шкуре прошкрябло, как он пасть открыл. Только, думаю я, не настоящее это.

— Это еще как — не настоящее?

— Мозга у него нет, у Гнильца этого, — пояснил Калека, — Ясно? Ты не слушь, что он бормочет, он с того бормочет, что голова отсохла. Повторяет, что попугай, без умысла. Мысленная остаточность в нем, но пустая, как по привычке. Мож, думает, что человек еще…

— Человек! — Сероглазая истерически засмеялась, даже задрожала, — Человек!..

— И то бывает. Глядь, как на нас зыркает. Видать, шкура отросла, а с мозгами не вышло.

То ли Хромой и в самом деле был убедителен, то ли неподвижность Маана сыграла роль, но люди, кажется, отошли от испуга. На Маана теперь глядели с опаской и отвращением.

— Я мир. Бояться нет, — нужные слова все не находились, не могли выбраться, — Бояться нет…

— Значит, говоришь, не тронет? — уточнил Улыбчивый, немного осмелев, даже вспомнил про копье, зажатое в руке.

— В жизнь не тронет, — убежденно ответил Калека, — Знакомец, в Контроле служил, своими ушами… Этот Гнилец снаружи грозен, а на деле, должно быть, смирен как теленок. Его, может, и крыса загрызет, он и пикнуть не сумеет.

— Вот как, — Улыбчивый почесал в затылке, — Маешь смысл, наверно. А меня страх до самых кишочек сперва пронял. И подходит же как человек чисто… Подходит, в глаза смотрит, говорит…

— Тоже мне — говорит… Беседу что ль вести с ним желаешь? А смотри, — Калека повернулся к Маану и, несмотря на то, что в глазах его, на скользком дне, плавал страх, заговорил, стараясь держать голос ровно, — Здравствуй, рожа облезлая. Что зыришь? Огонь не видел, Гнилец поганый? Откуда ж тебе огонь видеть, погань? Жрешь, небось, нечистоты одни, как крыса смердячая. Верно? Ты глядь, как зыркает, аж душу холодит… Не знал бы, что это скотина бессловесная, напугался бы до одури. Ну и отвратная же у тебя харя, братец. Ничего поганее не видал. Желудок воротит, как увидишь такое.

Маан напряг шею так, что даже заскрипело. Дело принимало совсем другой оборот.

«Ну как тебе общество? — спросил голос, явно наслаждаясь, — Пообщался? Смелее, ведь это к ним тебя тянуло столько времени? Смотри, это и есть твои собратья по биологическому виду. Ты сохранил им верность даже потеряв свое прежнее тело. Чувствуешь родство?».

— Бояться нет, — медленно сказал Маан, пытаясь вложить в этот скудный запас все, о чем в этот момент думал, — Я мир.

— Видишь? — Калека довольно засмеялся, — Вот как с ним беседовать. Чисто попугай какой. Говорю же, нету мозга в нем, только видимость, морок. Ходить может да пасть открывать. А сам беззащитен, как котенок какой-то.

— Это оно выглядит так, — сказал Старик, — Только я б на твоем месте не сильно-то…

— А запросто, — Калека вдруг вытянул желтоватую, раздутую в суставах, руку, — Глядь, Щипчик.

Маан понял, что собирается сделать безногий. А может, тело его поняло. Оно напряглось, натянув стальные тросы мышц, изготовилось, налилось силой. Это тело принадлежало не человеку и оно не разбиралось в человеческих взаимоотношениях. Оно делало то, что умело делать.

Ужасным напряжением воли Маан заставил его остаться в неподвижности.