Бетон. Твердый. Скрипит. Холод.

Крыса. Вкусно. Тепло. Колет язык.

Любой образ был сочетанием формы, цвета, запаха, вкуса и десятков других, продиктованных неизвестно какими органами чувств, параметров. Слова теряли силу — они были бесполезны, бледны и неловки. Теперь, думая о чем-нибудь, например, о воде, Маан видел не слово с крохотной песчинкой заточенного в нем смысла, а цельный образ воды, единый и неделимый.

Образ инспектора был уже заложен в его памяти. Когда он появлялся, тело напрягалось в защитной реакции само по себе, готовое в следующий момент действовать — свирепо, высвобождая всю силу.

Но это были не люди Мунна. Маан бесшумно скользнул под груду обломков, укрывшись за старой расколотой плитой. Все вокруг вдруг оказалось залито светом фонарей. Если темнота казалась ему отливающей зеленым, наполненной плывущими и меняющимися формами, на свету все изменилось. Теперь он видел мир серым, но в этом сером цвете было такое бесчисленное множество оттенков, что по сравнению с ним даже ослепительная радуга показалась бы бледной. Все предметы застыли, оцепенели, вросли друг в друга, но при этом обрели что-то новое, ранее словно недосказанное. Он точно смотрел на сложную картину, в которой обнаруживалось второе, третье и четвертое дно — а зависимости от того, под каким углом ее повернуть…

Это были рабочие. Маан хорошо видел их, сам оставаясь в укрытии. Двое мужчин в грязных комбинезонах, тащивших целые охапки с оборудованием — какие-то шланги, суставчатые щупы, мотки проволоки. Остановившись в десяти метрах от Маана, они распахнули техническую панель и принялись в ней копаться, издавая отрывистые возгласы, показавшиеся уху Маана, отвыкшему от человеческой речи, хриплым карканьем. Обычные мужчины среднего возраста, сейчас они казались Маану пришельцами с иных планет. Какие-то тощие, с тонкими слабыми руками, смешно дергающимися маленькими головами, они вызывали и отвращение и жалость, как болезненные уродливые дети. Мысль о том, что он прежде не очень от них отличался, показалась Маану кощунственной. Неужели когда-то он был таким крошечным и хрупким? Если так, он сильно изменился.

Он ощущал их запах, от них пахло застоявшейся сыростью, железом, потом и еще множеством странных, давно им забытых, запахов. Они пришли с поверхности, и тут чувствовали себя хоть и привычно, но неуверенно, как гости. Неудивительно, наверняка, лишившись света, они не прожили бы здесь и нескольких дней. Такие не приспособлены к жизни, они как плотоядные муравьи сбиваются в огромные отряды чтобы компенсировать собственную слабость и трусость. Они сильны числом, но поодиночке не представляют никакой опасности для него, Маана, хозяина этого подземного мира.

А ведь он мог уничтожить их — эта мысль-образ возникла из пустоты, объемная и многогранная. Это было легко. У рабочих были с собой рации, но Маан не сомневался, что они не успеют и подумать о них, не то что воспользоваться. Он просто выскользнет из-под плиты за их спинами, одним рывком подтащит себя ближе и… Желудок или тот орган, что его теперь заменял, тихонько заворочался.

Люди. Теплые. Слабые.

Люди загнали его сюда, трусливые злые люди, объявившие всю планету своей собственностью, жадные люди, свято верящие в то, что являются самыми совершенными и сильными существами во Вселенной, полные ненависти люди, с радостью сжегшие бы его живьем. Маан ощутил, как напрягается горло, отчего ряды зубов выдвигаются из своих кожаных сумок, распрямляются, готовясь испытать приятное чувство погружения во что-то мягкое и податливое.

Сперва того, что справа. Ударить рукой, проломив его слабую грудную клетку, размазать по камню, отшвырнуть уже мертвым комом неподвижного мяса в сторону. Схватить второго зубами за шею, подмять под себя, ощущая, как гаснет под животом, затихая, его слабая неровная агония.

Потом он очнулся, смущенный и растерянный. Недавнее желание казалось отвратительным, животным, мерзким.

«Ты хотел сохранить человеческий разум в животной шкуре, — подумал Маан, испытывая мучительно отвращение к самому себя и ощущая, как укладываются в прежнее положение зубы, — Хотел обмануть саму Гниль, а? До тебя, пожалуй, было много таких хитрецов. Они тоже наверняка твердили себе, что останутся людьми, сохранят разум, пусть даже тело их станет ужасным и уродливым, хотя бы внутренне не обратятся чудовищами. Ты лишь один из тысяч этих наивных бедняг. Нельзя получить когти чудовища, но сохранить разум человека. Гниль требует дани за свои подарки. Посмотри на себя, ты уже наполовину зверь. Не рассуждающий, мыслящий лишь категориями „враги“ и „пища“. Чего ты ожидал от себя дальше?..»

Рабочие закончили свои непонятные манипуляции и ушли, даже не подозревая, что от смерти их отделял десяток метров. И кое-что еще. Маан провожал их взглядом, пока они не скрылись из виду, но даже тогда выждал для верности еще несколько часов, прежде чем продолжил путь. Там, где появляется один человек, может появиться и сотня. Там, где его заметят, через час будет целая армия Кулаков и инспекторов. И тогда ему придется убивать, по-настоящему, изо всех сил, спасая собственную жизнь. Допустим, ему удастся убить человек пять, а при везении — и десять. Но потом его попросту задавят числом. У Контроля есть оружие, много неприятных стальных штуковин, изрыгающих на расстоянии боль и смерть. Как бы он ни был ловок, его зажмут в угол и возьмут в сети. Значит, он должен избегать ситуаций, когда против его силы выступает количество. Избегать человека.

Это было нетрудно. Маан не испытывал потребности в общении или чьем-то обществе, он был вполне удовлетворен, находясь в одиночестве. Наверно, он и раньше был одиночкой, но служба и семья позволяли не замечать этого. Когда ты постоянно находишься среди людей, это достаточно просто. Маан не испытывал скуки, и даже сам удивлялся этому. У него было все, что необходимо.

Иногда он вспоминал Бесс. Бесс было жалко. Он не знал, что с ней, не знал, где она, как не знал ничего о Кло. Но жену он вспоминал редко, чаще случайно. Она предала его, она позвонила в Контроль чтобы его забрали, как бешенное животное на бойню. Она, которую он когда-то любил, мать его дочери. В глубине души он надеялся, что Кло деклассировали. Конечно, это жестокая мера, может быть даже хуже смертной казни, но, вспоминая лицо Кло, искаженное ненавистью, пылающее, Маан не испытывал сожаления на этот счет. Она ненавидела не какого-то ужасного Гнильца, скалящего острые клыки, она ненавидела его, Маана, и она, без сомнения, убила бы его, если бы ей представилась такая возможность.