Нет. Он не может оставаться здесь. Слишком велика угроза для тех, кто ему дорог. Он не имеет права обрекать их на такое будущее, кто бы ни был виноват в том, что с ним произошло, к ним это отношения не имеет. Значит, он должен закончить все, полагаясь лишь на себя. Дом перестанет быть ему надежным убежищем, станет западней, смертельной ловушкой.

А значит, надо бежать. Если он не может оборвать свою жизнь в нужный момент, надо просто покинуть обжитый дом и забыть о нем. То чудовище, в которое он превратится, не может иметь дома или семьи.

Маан осклабился, глядя на плоский экран. Бежать… С этой планеты никуда не убежишь. Где-то на Земле, где еще остались дикие, не тронутые человеком, места, это было бы возможно. Там есть атмосфера и ты волен двигаться в любом направлении. Здесь, в крошечном искусственном пузыре, прилепившемся к холодной поверхности Луны, спрятаться негде. Можно перебраться в другой жилой блок, но без документов и социальной карты он не протянет и нескольких дней. На Луне никогда не использовались наличные деньги, лишь социальные очки, начисляемые на счет владельца. А значит, тот, кто поставил себя вне закона, рискует умереть от голода.

Был еще один вариант, рассмотрение которого Маан откладывал до последнего. Деклассированные. Они есть в каждом жилом блоке, целые колонии их, где эти несчастные существа, во многом потерявшие сходство с человеком, доживают свои дни в смраде ядовитых испарений. Подземные коллекторы, заброшенные здания, системы теплотрасс и свалки отходов — это места их обитания. Грязные, в лохмотьях, покрытые зловонными струпьями, зачастую покалеченные, они проводят все время в поисках пищи и воды. И того и другого обычно не много, оттого редкий деклассированный живет больше двух-трех лет. Часты случаи каннибализма, да и другие мерзости творятся там на каждом шагу. Общество без закона, без будущего, без шанса. Свора примитивных хищников, пытающихся выхватить у жизни лишнюю минуту. Наверно, теперь это самая подходящая ему компания.

Он, Джат Маан, старший инспектор двадцать шестого класса, будет есть гниющее крысиное мясо, отобранное у тех, кто оказался слабее него, сцеживать по каплям вонючую, пропитанную смазкой и ржавчиной, воду, спать на голых камнях, подложив скудное тряпье. Станет одним из тысяч других существ, лишенных права на человеческое общество. И когда он умрет, его просто разорвут на части и съедят, возможно даже не дожидаясь, когда остановится сердце.

Маану показалось, что его внутренности проржавели и со скрежетом перетираются друг о друга. Но когда он встретил взгляд Бесс, ему даже удалось улыбнуться.

«Это тело все еще принадлежит мне, — подумал он в приступе какой-то хмельной, накатившей надежды, точно отблеск былой уверенности в своих силах на какую-то секунду осветил безжизненный черный лабиринт его будущего, — И я буду бороться за него. Я, Джат Маан, не сдамся без боя, даже если этот бой будет последним в моей жизни. Мы еще посмотрим, кто победит!».

Первым, в чем он заметил изменение, было само время. Дни шли за днями, сменяя друг друга, но границы их расплылись, потеряли четкость, слились. Время обернулось бесконечной пестрой лентой, наматывающейся на скрипящий ворот его новой жизни. Иногда он, будто очнувшись от долгого сна, не мог понять, утро сейчас или вечер. Цифры календаря, каждая из которых обозначала собой день, спутались в его сознании, перемешались. Он спал, ел, изучал себя и совершенно потерялся в этом временном потоке, не имеющем направления. Иногда ему даже казалось, что это может быть симптомом, и его восприятие времени нарушено Гнилью, но в следующую же минуту это казалось ему глупостью. Завтрак. Обед. Ужин. Дыхание спящей Кло под боком. Торжественные звуки, вырывающиеся из теле. Горький табачный дым. Теперь его жизнь состояла из этих кусков, соединенных друг с другом без помощи секунд, минут и часов. Как заведенный механизм, он что-то делал по устоявшейся привычке, стараясь не заглядывать в будущее. В будущем был лишь страх, и Маан, потеряв счет времени, стал чувствовать себя немногим легче. Как будто никакого будущего не было вовсе, а был лишь один, бесконечно тянущийся, день.

Точно для того чтобы проверить его, судьба выделила из своих песочных часов несколько невесомых пылинок, наполненных надеждой и облегчением. Маан регулярно осматривал свое тело и, боясь поддаться затаенной радости, замечал, что никаких изменений в нем не происходит. Пятно на внутренней стороне колена осталось прежним, не увеличилось в размерах и не изменило цвета. Иных пятен не появилось, и самочувствие его было самым обыкновенным. Осмотр стал ритуалом, болезненным для напряженных нервов, но необходимым. Он раздевался перед зеркалом и искал следы Гнили, тронувшие его плоть. Искал — и не находил. Как смертельно больной, ожидающий заключительных анализов, он боялся впустить в себя надежду, но в то же время не мог противиться подспудному чувству облегчения, которое разливалось в нем.

Возможно, он вовсе не болен. Может быть, этому пятну на ноге уже много лет, а он лишь сейчас заметил его. Какой-то мелкий сбой в вакцинации, подаривший ему лживый признак Гнили, локальное поражение, не имеющее власти над его телом. Его вес оставался постоянным, в этом ему тоже показался хороший знак. Рука заживала, становилась все крепче, и он подолгу разминал ее, освободив от надоевшей повязки. Единственное необычное ощущение, которое он испытывал — периодический зуд в нижней челюсти, там, где стоял зубной протез. Этот зуд был неприятен, но не настолько чтобы всерьез беспокоить его.

То, чего он боялся, не появлялось. Кожа не покрывалась бесформенными наростами. Черты лица не менялись, хотя и стали резче — Маан заключил, что это следствие нервной нагрузки. Глаза остались прежнего цвета. В пальцах не образовывались новые суставы. Слух не слабел.

Собственное тело, раньше бывшее привычным и знакомым, как простоявшая много лет в гостиной мебель, теперь казалось ему загадочным вместилищем, заброшенным храмом, в котором он, слепой исследователь, бродил на ощупь, пытаясь нащупать что-то необычное.