Шрифт:
— Ну… верно, — Серов кивнул и продолжал настороженно смотреть на Александра Борисовича. — И что из этого? Они же ведь и в дальнейшем не отказываются от этого факта.
— От удара — нет. Но вот смотри… — Турецкий взял карандаш и, снова листая протоколы, стал подчеркивать отдельные выражения. — «Нормальная погода…», дальше — «ясное небо…», вот еще — «никаких облаков не было, отличная видимость…». Ну и так далее. Заметь, это было сказано почти сразу после падения, когда люди еще не пришли в себя окончательно и их было некому учить врать. Согласен?
Александр Борисович в упор уставился на Серова, и тот был просто вынужден реагировать.
— Ну… я не знаю, как насчет такой постановки вопроса, но, в общем…
— И в общем, Юра, и в частности я верю этим показаниям. Знаешь почему?
— Ну?
«Ох уж это их якобы многозначительное «ну»!»
— Потому что они на тот момент и сами не понимали, что случилось и каким образом они остались живы. И все вокруг себя воспринимали точным и обостренным взглядом. Не знали они того, о чем им скажут потом. Вот тогда-то и появятся вдруг и пурга, и сильный ветер, который… вот, даже раскачивал машину… и так далее.
— Ну хорошо, а если все-таки их первые, «безоблачные», так сказать, свидетельства были продиктованы в большей степени состоянием психики на тот момент? Шок, ведь он и есть шок и проявляться может по-разному. А после шока — вообще непредсказуемо, разве не так?
— Но при этом у всех одинаково? Юр, не надо, а?
— Да ведь я ж тоже хочу понять…
— Очень хорошо, что хочешь. А еще лучше, если говоришь это искренне. Короче, так, старик, я прошу тебя, подумай, как нам потихоньку, постепенно начать выводить людей из этого их, как ты говоришь, уже теперь послешокового состояния. Времени жаль. И еще подумай над одной важной позицией. Решение в данном случае, говорю совершенно искренне, будет зависеть только от тебя. И без обид. А я честно обещаю, что этот наш разговор останется строго между нами. Может, Юра, на твоей шее уже висят какие-то гири? Вы же тут не в пустоте живете. Это я прилетел и улетел. А тебе дальше с ними жить, семью содержать, дом, хозяйство… Так, может быть, тебе стоит, в самом деле, отойти от этого расследования? А уважительную причину, старик, мы с тобой найдем. И обставим соответствующим образом. Ну, скажем, пошлю я тебя собирать материалы о прошлой жизни генерала. Знаешь, где он только не был! Пока всех объедешь да наберешь свидетельских показаний, мы тем временем все тут и закончим. Как?
— Жалеете? — резко и даже с вызовом спросил Серов, перейдя на «вы».
— Жалею, — без раздумий и честно признался Турецкий. — Погубить случайно оступившегося иной раз человека просто. Элементарно легко. Понять и сохранить его для общего дела не все способны. Кто не понимает, а кто и не хочет. Я не обсуждаю твои поступки. И не собираюсь этого делать впредь, можешь мне поверить. Я оставляю право окончательного выбора за тобой. Как и по отношению к себе делаю это всегда только сам. И в первую очередь, Юра, чтобы сохранить собственную совесть. Свою честь, старик. Ферштеешь?
— Немецкий в школе проходил? — улыбнулся Серов.
— А толку-то?
— Это верно… Так я могу подумать? Хотя бы до утра?..
Турецкий поднялся и протянул ему руку:
— Держи кардан, как говорил мой давний сосед, водила Витек. На моих глазах его взорвали, суки… А охотились-то за мной, такие вот дела… Ну, поехал. Пожелай мне, Юра, удачи!
3
Александр Борисович не узнал Анну Васильевну. Не в том смысле, что забыл, как она выглядела, когда он видел ее в последний раз, а не узнал потому, что там, в Москве, это была усталая, убитая горем женщина, а сейчас перед ним предстала деловая, этакая бизнес-вумен, у которой каждая минута была расписана. А может, оно так и правильно? Потерянного не вернешь, а жить надо. И жить при этом хорошо, ибо уже привыкла к хорошей-то жизни за добрых полтора десятка «генеральских» лет.
Она честно отнеслась к своему обещанию, высказанному еще в Москве, встретиться для подробного разговора. Но теперь уже сам Турецкий по некоторым, скорее, неуловимым, нежели видимым, нюансам ее поведения сообразил, что откровенного разговора, вероятно, просто уже не получится. И тому была определенно какая-то, возможно, очень серьезная причина, о которой он не знал. Но мысленно продолжил не начавшийся еще диалог:
«Вам нужна истина? Для чего? Чтобы установить, погиб ли он случайно или по злому умыслу? А какая теперь, в сущности, разница?»
«Ну, разница-то всегда есть! А истина, чаще всего, не бывает такой, чтоб сразу и всех, без исключения, устраивать. Значит, виновник должен понести суровое наказание».
«Хорошо, он понесет. Но кто конкретно? И у кого должны потребовать компенсации оставшиеся в живых калеки? У государства? У покойного губернатора? А эти тут при чем? Кто страхует твою поездку в такси? И если водитель попал в аварию и при этом погиб сам, что же получается, его несовершеннолетние дети-сироты обязаны будут выплачивать искалеченному пассажиру какую-то компенсацию? Бред!»
«Похоже на то, но какой выход вы сами предлагаете?»
«Остановиться на той версии, которую… увы, подсказывает житейская логика— несчастный случай… Кстати, и правоохранительные органы, насколько мне известно, склонны оценивать трагическое происшествие именно так».
«А откуда стало известно, если не секрет?»
Вот тут она наверняка промолчит либо сошлется на вездесущую прессу. Или на разговоры вокруг… Неужели и ее сумели уговорить? Лихо, однако, работают ребятки. И когда успели?